Абхазия...

[Свинокрад]

Это было тогда, когда события особенно скупо сыпались в дырявую лохань жизни. Это было тогда, когда злосчастный Airbus мотался между Египтом и Петербургом изрядно подержанным, но еще целехоньким. Это было тогда, когда Путин не успел вляпаться в Сирию, где хотел выменять свой мандат миротворца на прощение своих украинских грешков. Потом стало ясно, что все это было напрасно: и надежды Путина, и жертвы крушения над Синаем, но тогда события еще чересчур скупо сыпались в дырявую лохань моей жизни, и я купил билет на самолет, чтобы вспомнить Абхазию.

Поблуждав в каком-то адлерском закутке, натыкаясь на собак и каких-то баб с белесыми выцветшими волосами, я отыскал нужный гостевой дом и рухнул в кровать. Какие сны мне снились в этой грубой кровати, купленной, по-видимому, в лавке подержанной мебели? Никаких. Мертвецам ничего не снится. А утром я проснулся с таким чувством, будто и не засыпал. Ласковое адлерское солнце шарило лучами по скупой меблировке, с особенной издевкой приостанавливаясь на изъянах и дырах, которые невозможно было заметить при вечернем освещении. Потом солнце окончательно остановилось на чьем-то хитром лице. Это был армянин-домоуправитель, пришедший будить. Его явление означало: до встречи с воспоминаниями остались считанные часы.

До границы было рукой подать. Российский пограничник спросил: «Когда вы были в Абхазии в последний раз?» Я ответил ему, как полагается отвечать равнодушному лицу, облаченному в ведомственную форму, сухо и лаконично. Я ответил: «До войны». Переходя по мосту через реку Псоу, я ответил себе полнее. Я был в Абхазии еще до того, как у Янаева затряслись руки, потому что когда у Янаева тряслись руки, у меня тряслись поджилки от грядущего знакомства со школой. Я был солидарен с Янаевым в том 1991 году. Я был еще до того, как народы стали разбегаться, едва кремлевский кулак стал разжимать всесоюзные вожжи. Наконец, я был еще до того, как застрелился Пуго.

Что я увидел, вступив на абхазскую землю? Я увидел старых толстых кавказских баб в траурных платьях, которые копошились в привокзальной грязи, словно вороны в лужах, и чирикали на непонятном наречии. Я смотрел на этих старых, как весь этот мир, баб, на горы — и ледяной холод обреченности истории окутал мою душу. Кавказские водители бойко голосили, суетились, но я уже знал, что прогресс еще долго будет обходить эти места, пугаясь и этих гор, и этих старых баб, и этих таксистов с недельной щетиной в черных очках.

[Хроник СИНХИ]

Легкое и приятное начало,жду продолжения.

[Георгий Видный]

Любопытно, о чём дальше пойдёт речь.....

[Свинокрад]

— Глянь сюда, — сказал старик, подымаясь с колен у могилы жены, и взмахнул на зеленое спокойствие гор, — разве найдется такая сила в мире, что сдвинет это вечное надгобие нашего народа? Разве эта теплая земля не перестанет жадно забирать наших детей?

Волосы старика были всклочены, рубашка и брюки нелепо болтались на его грубой фигуре, белая щетина блестела на солнце, а в его глазах стояла древняя муть. Глянув на фотографию его жены, я отвернулся: слишком много видел я этих старушечьих лиц с выражением первобытной покорности смерти.

— Все пройдет, а это останется. — добавил он. — Все новое, модное, наносное не прилипает к этим местам.

Но это все было потом, потом… А пока я трясся в автобусе, едущем от границы по маршруту воспоминаний посреди обломков империи, в окружении молчаливых призраков. Призраки трясли сумками и задами, делая вид, будто их не касается надменное могущество гор в распоряжении их жизнями. Водитель — тот, как полагается, прятал лукавые глазки под черными очками и был, несмотря на живость, мертвее всех прочих.

Куда я ехал? Зачем болтался я на заднем сиденье видавшего виды советского автобуса, которому место на свалке истории. Как и всем нам. В Цандрипш, Сухуми, Гудауту? Нет, я ехал в Гагру, где воспоминания раскалялись добела принцем Ольденбургским и бросались в пенистый прилив, и оттуда ты выходил свежим, но навеки отравленным этими воспоминаниями. Зачем я ходил под этими пальмами и наслаждался болью, которую они причиняют, будто не знал, что все тщетно, тщетно?..

Допустим, вы искупались в этих мутных зеленоватых водах, где вода блестит не так, как она блестела двадцать пять лет назад, где случайные лица смотрят на тебя с подозрительностью, приобретенной от мучительного расставания с верой в братство народов, что сделаете вы, несчастные, которым не хватило денег на дальнестранную экзотику? Вы, конечно, постелите ваше застиранное полотенце на грубых булыжниках, которые по злой советской иронии называли «пляжами», под присмотром жутких скелетов пансионатных санаториев, закроете глаза и сделаете вид, будто сейчас не 2016 год, а 1986-й?

Ах, оставьте ваше притворство. Какие из вас, из нас актеры? Разве не видите вы, что мы все умерли, а все, что было, что есть — лишь судорожная агония мертвеца длиной в двадцать пять лет.

[Георгий Видный]

Почему в 25 лет а не больше ???

[QueenQocaina]

Почему в 25 лет а не больше ???

Потому что с 1991 г

[Свинокрад]

Гагрский рынок, или держите рот на замке, а сердце — нараспашку

Послушайте, вы, закройте ваши рты и замолчите навеки, потому что от вашей мелочной, вздорной болтовни, которой вы изводите своих близких, болит голова и вянут цветы в душе. Выплакайте слезы, похороните привязанности, сбросьте покровы, ожесточите сердце ваше, чтобы пройти через ту же толщу времени, что прошел я.

Я зашел на гагрский рынок. Я не мог не зайти туда, так как шел, вечно чужой, вечно ненужный, в этом опустошенном царстве под плетьми то и дело всплывающих воспоминаний.

Я видел согбенных прохожих, которые тащили ношу предсказуемой обыденности, и их горбы тянулись к вечно голодной земле. Прохожие собирались в тонкий ручеек, который затем скручивался, сливался с другими в один большой узел, пахнущий хмели-сунели, молоком и потом.

Я видел черных старух, которые словно навозные жуки копошились в пестром мотке турецкой ткани, а мимо них проплывали первобытные старики с густыми бровями, серебряной щетиной и выжженными пальцами от папирос.

— Купи сыра, мальчик, — говорила одна старуха, — купи сулугуни, очень вкусный сулугуни…

А в голове вертелось одно: пригубите крови моей, вкусите плоти моей, чтобы быть отравленным воспоминаниями, как я отравился двадцать пять лет назад.

— Купи хмели-сунели, сынок, — говорила другая, — купи хмели-сунели, какое блюдо без хмели-сунели…

Оставь, старуха, свои заклинания. Не видишь ты, что я приехал на собственные похороны. Отсыпь мне той сладко-пряной приправы, чтоб жадно употребить, обливаясь слезами, горькую снедь воспоминаний без остатка, а еще лучше — песка — да, обыкновенного песка, по которому ходите вы, в который беспрестанно втаптываются мгновения призрачного настоящего, омываемые слезами прилива, — чтобы наполнить им песочные часы и продлить немного пытку…

— Мальчик! Купи чай, — говорила третья, — купи душистого абхазского чая.

А в голове по-прежнему вертелось: пригубите крови моей, вкусите плоти моей, чтобы быть отравленным воспоминаниями, как я отравился двадцать пять лет назад, когда на этом самом рынке я покупал медовое пирожное под сладко-беззаботный смех продавщицы, которая не могла рассмотреть в ближайшем будущем, что теплые земли эти покроют страдания, лишения и слезы, а Пуго застрелится. Представив это, стены рынка рухнули, солнце пробило купол, схлынули воды прилива вглубь моря и время обернулось вспять…

Не надо слов… Помолчим. Все помолчим…

[zifadina]

"Пословица звучит витиевато:
Не восхищайся прошлогодним небом,
Не возвращайся, где был рай когда-то,
И брось дурить, иди туда, где не был..."

[Георгий Видный]

Ты с виду очень Хороша,накрашена, причёсана ,да только Блядская душа . как жаль что ты Поношена.....

[QueenQocaina]

Ты с виду очень Хороша,накрашена, причёсана ,да только Блядская душа . как жаль что ты Поношена....

Это Вы о чем или о ком? Абхазию нельзя назвать "накрашена, причесана".
Автор, пожалуйста, продолжайте писать, читать Вас- одно удовольствие!

[Свинокрад]

Дорогие дамы и господа, мне предложили. Мне предложили абхазские родственники. Они мне сказали, эти болтливые абхазские родственники, которые с могучим южным темпераментом вгрызались в жизнь и отвоевали у злой судьбы кусок спокойной старости. Они сказали: «Мальчик. Тебе тридцать два года, ты очень молод, но ты холоден снаружи как тундра. Кавказская женщина не пойдет за тебя замуж. Ты холоден, но ты наблюдателен и впечатлителен как дьявол. Поэтому езжай на озеро Рица, где глаза твои будут гореть ярче пламени, сердце — сильно биться, а душу будет пожирать ревность к чужой красоте».

Я промолчал на эти слова, как полагается помалкивать молодости, когда говорит почетная старость, но мое лицо слегка подрумянилось.

Я уже кое-что знал про озеро Рица и не нуждался в просроченных советах. Я знал, что на пути к озеру будут плакать не люди, но водопады, что где-то на пути Шурик топил Нину, наконец, вдоль озера металась несчастная Аллилуева и рвала на себе волосы от брака с тифлисским налетчиком. Он, тифлисский налетчик, сделал карьеру при большевиках, но она поступила правильно, когда протянула свои тонкие, нежные пальчики к грубой рукоятке револьвера: она получила плохого мужа, народы — дурного, безумного отца. Почему правильно? Потому что жены и мужья приходят и уходят, отцов и матерей же не выбирают. Она ушла быстро, а мы еще хлебнули лиха, прежде чем наконец осиротели. Аллилуева ошиблась, потому что не читала Чехова, который, уже погибая от туберкулеза, достиг предела лаконичности в своей грустной мудрости: «Он и она полюбили друг друга, женились и были несчастны».

Простите, я отвлекся…

Так вот, я вышел на улицу Абазгаа (быв. Церетели) и стал прогуливаться с таким для себя невозмутимо-спокойным, игривым видом, будто я холостой молодой человек, который имеет наглость жить в свое удовольствие. Но я и вправду был и остаюсь холостым молодым человеком, за которым не тянется орава ребятишек, толстая кавказская жена, а заветная страница в паспорте не отягощена ошибками юности.

И вот я, прогуливаясь по улице Абазгаа с тем самым видом, остановился на перекрестке, чтобы перейти улицу, и увидел, что на углу валяется женщина под грудой туристических проспектов и своих обязанностей. Я разгребал эти проспекты, обещающие какие-то неслыханные развлекательные удовольствия. Я думал, я слаб, но оказалось, что я вполне силен, чтоб поднять женщину из пучины меланхолии, вызванной отсутствием клиентов.

— А мне на Рицу.

— Возьмите ваш билет, молодой человек, — сказала она, лукаво улыбаясь, — и запомните, что без билета вы нуль целых нуль десятых. Без билета вас не пустят даже в адлерскую электричку. Без билета вы не запрыгните даже на подножку уходящего поезда вашей жизни. Впрочем, очевидно, он уже и так уже ушел.

[vagabondit]

"Оранжевое солнце катится по небу, как отрубленная голова, нежный свет загорается в ущельях туч, штандарты заката веют над нашими головами. Запах вчерашней крови и убитых лошадей каплет в вечернюю прохладу."
"Мы оба смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони."
"Забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень."
"Подкладка тяжелого кошелька сшита из слез."

Рад, что Вы воскресли и вновь с нами, Исаак Эммануилович!

[Свинокрад]

Набережная Махаджиров

— Ха-ха-ха, — сказала девочка, стряхивая с себя остатки лета, — погляди туда. Это Новый район. Они валяются там, мои надежды и мечты, под обломками чужой гордыни и злобы, в мусоре и забвении. Ха-ха-ха… — так говорила эта девочка, когда я вышел из старого, разваленного «икаруса» и вдохнул сухумского воздуха. Наверное, он поехал дальше, этот «икарус», в Гали или Ткварчели, откуда давным давно сбежал бог, прихватив с собой радость и беспечность. Говорят, его видели в последний раз на заре, когда луна искупалась в море и развешивала облака сушиться на пальмах. Точнее, когда грузинские танки скопились за Ингури и ждали приказа о вступлении.

Я проголодался как кот, которому не подали вовремя молока, поэтому вышел в Сухуми. Оглянувшись, я увидел старого униженного франта — сухумский вокзал. Он плакал штукатуркой; подмышки его заросли кустами.

Желтый диск лениво катился к зениту, и полуденный зной жадно овладевал землей как жених овладевает невестой в первую ночь.

Я сказал этой девочке, которая слишком часто произносила эти «ха-ха». Я сказал ей:

— Послушай, девочка, старикам не нужны зубы, молодым нужна снедь. Это ясно. Брось свои печали как крючок с наживкой в море. Пусть он поболтается на дне, а мы пойдем в ресторан «Нартаа» и закусим шашлыком и хачапури с лимонадом или пивом. Ведь даже рыбаки на время оставляют свои сети без присмотра…

Когда мы проходили под мостом, солнце уже сильно колотилось об асфальт, и асфальт сладко похрустывал под ногами.
Она, эта девочка, чихнула на мои пожелания. Она говорила, стряхивая с себя остатки молодости:

— Ха-ха, мы прошли под мостом и направляемся к набережной, а Новый район остался позади, где в грязи и разрухе валяется мое несбывшееся будущее.

— Послушай, девочка, — сказал я, — старикам не нужны языки, молодым нужны разговоры. Это понятно. Если ты хочешь об этом поговорить, мы об этом поговорим. Мы сядем рядом за стол, а напротив нас расположатся печаль, тоска, разочарование. Они будут подливать нам пива, перчить нашу пищу, а мы будем закусывать, морщиться и говорить.

Мы вышли на набережную Махаджиров, откуда царская власть вышвырнула в Турцию абхазских мусульман. Мы прошли дальше по набережной и зашли в ресторан.

— Ха-ха, — сказала девочка, стряхивая с себя остатки материальности, — мы прошли на набережную Махаджиров, но отчего-то мне кажется, что я лежу убитой под обломками дома в Новом районе…

Я сделал заказ. Но прежде чем отпустить официантку, я сказал ей: «Улыбнитесь и сделайте вид, будто не прошла уйма этих чертовых лет, оставивших у вас на лице россыпь морщин, на душе — шрамы, а у меня в стакане — одну горечь».

Воспоминания долго бегали по городу как кошки, пока вечер опустился на город как траурная фата и укутал его алым бархатом заката.

Махаджирские судна тихо уплывали в небо, но замечал ли это понурый рыбак, сидевший на пристани, опустивший в воду свои печали?

[QueenQocaina]

Оглянувшись, я увидел старого униженного франта — сухумский вокзал. Он плакал штукатуркой; подмышки его заросли кустами.

Не нужны фото. Читая эти слова, перед глазами вырисовываются картины, лучше любых фотографий. Вас хочется читать бесконечно.

[Свинокрад]

Квартира

Бог — он сохранил для человечества египетские пирамиды, кхмерские и майские храмы, разные вычурности природы, где бродят толпы богатых туристов. Мне он оставил обветшалую квартиру в гагрской многоэтажке, где бродят тараканы, мыши и мои сегодняшние мысли. Вместо подъезда — квадратная дыра, вместо детской площадки — пустырь и ржавая советская плита, вместо смеха — горький комок в горле. Он устоял, этот многоквартирный колосс, как старое прочное надгробие над шаткой могилой действительности. Он устоял, этот мой старый приятель, и я стыдливо жался к нему как блудный сын.

Я боюсь входить без должного почтения к этому храму памяти, поэтому оголяюсь, снимаю все, что налипло к душе за двадцать пять лет, и оставляю это за дверью квартиры. Я оставляю настоящее за дверью, и оно терпеливо ждет меня, когда я вернусь. Оно терпеливо шляется по дому как брошенный пес в поисках хозяина, это ненужное и нелепое настоящее, в опустошенной обители.

Я боюсь туда вступать один, поэтому я вхожу в компании памяти. Моя память — старая неповоротливая старуха. Я обнимаю ее, эту мою старуху, по-свойски, тепло и говорю:

— Поговорим, старая… Поговорим о прекрасном свечении прошлого в тусклом настоящем.

Я перевел ее через высокий порог, мою старушку, и она заговорила тихим, утробным голосом:

— Это было летом 1990 года. За столом собрались все, кого ты знал и любил…

— По какому же поводу?

— Это в Москве нужен особый повод, а тут повод — пальмы, солнце, улыбки…

— А что же я?

— А ты бегал, путался под ногами у взрослых, потому что молодая природа в тебе разгонялась для счастливой жизни, а жизнь — это фрукт, с которого имеешь оскомину.

— И я поскользнулся на этой жизни как поскальзывается фигурист или балерина — единожды и навсегда?

— Ты поскользнулся об эту жизнь, потому что жизнь — это фрукт, с которого ты всегда имеешь оскомину.

Так говорила она, моя старуха-память.

Бог — он сохранил не только квартиру, но и положение вещей в обстановке, и эти вещи на всех своих прежних местах вонзались в меня тысячами сладких осколков прежней жизни. Невольно прислоняюсь к стене, чтобы перевести дух, и начинаю считать: раз, два, три… двадцать пять, будто этим хочу обмануть зрение.

Паркет скрипел как кровать молодоженов. Я прикасался к полкам, на которых стояли старые, запыленные книги. Эти книги пахли счастливым детством. Старые, выцветшие обои пеленали меня как мамаши пеленают младенцев в люльках, и мне было хорошо и тепло. Картины, фигурки и часы добросовестно висели на гвоздях, вбитых еще в 1970-е годы.

Эти люди двадцатипятилетней давности — они шумели и веселились. Они наливали в бокалы мою кровь, закусывали моей плотью. Они оглушали меня своим смехом, пугали беспечностью. Их влажные, разгоряченные тела проплывали мимо бортов корабля памяти, на котором я был капитаном, словно обломки айсбергов. И мне не было дела до того, что руль давно сломан, а впереди нет просвета.

[Свинокрад]

Комедия абсурда

Где-то в Абхазии. В автомобиле сидят двое.

Она. Идиот! Где были твои глаза, когда ты ставил машину! Эти чертовы кровопийцы дерут три шкуры.

Он. Ну откуда же я знал, что здесь платная парковка.

Она (перекривливая). Откуда ты знал… Погляди, знакомые наши поставили машину чуть подальше и ничего не заплатили. Вечно ты нарываешься на расходы!

Он. И они заплатили. Тут за все надо платить.

Она. Не зли меня… О, боже, что за проклятая страна… Люди — звери, грязь кругом, антисанитария, хамство… Люди, приличные люди, едут в Эмираты там, в Грецию, на Сейшелы…

Он. Ты сама говорила про трудные времена. «Давай попробуем в Абхазию, — сказала ты, — я без моря не могу жить».

Она. Я сказала? А кто нам посоветовал? Не папаша ли твой, который дальше своей лужи, которую зовет озером, где рыбачит со своими приятелями-событыльниками, никуда не выбирался?

Он. Не оскорбляй моего отца, дура.

Она. От дурака слышу!

Пауза.

Он. Озеро большое и красивое. Я вырос на нем.

Она. Черт меня дернул выйти за тебя замуж… Говорила мне мама: с него как с драной овцы…

Он (в задумчивости). Озеро большое и красивое…

Вокруг машины исчезают люди, постройки. Остаются только горы. Небо затягивается тучами, но в нем остается небольшой просвет, откуда доносится небесный хор, поющий «Ave Maria».

Она. Ну вот… на тебе… В кои времена выберешься отдохнуть, так с погодой свинство какое-то… Ты приносишь мне неудачу.

Он. Моей единственной неудачей был поход с тобой в загс.

Она (не расслышав). Ой, вот и ветер подул… Дома с больничных не вылезаем, и на отдыхе угораздило простудиться.

Он. Еще не простудились.

Она (пробуя кашлять). Как же, вот и кашель пошел…

Он. Перестань.

Где-то вдалеке слышится какой-то шум. Из-за гор появляется конница и пехота. Откуда-то слева — другое воинство. Небесный хор усиливается. Завязывается битва.

Она. Только переболели отравлением, теперь еще не хватало с температурой слечь… И где… На отдыхе! Ох и дорого же тебе встанет этот «отдых», милый!

Он. Не отравлением, а ротавирусом.

Она. Что?

Он. Ротавирус. Род вирусов из семейства Reoviridae.

Она. Умничаешь? Откуда я знаю, как эта чертовщина называется. У меня болел живот. Наверное, эти деревенщины сбывают нам несвежие продукты.

Он. Живот болит не только от отравления.

Она. Ты что, врач?

Он. Я знаю симптомы.

Она. А я знаю, что я лежала как убитая и на еду, которой нас кормят эти скоты, смотреть не могла.

Он. Это ротавирус. У меня еще температура поднималась.

Она. Может, у тебя и этот… как его… ротавирус. А я отравилась.

Он. Мы ели одно и тоже, а отравилась ты одна?

Она. О боже… кажется, я вышла за врача, а не за инженеришку. Может, врачом ты получал бы больше? Имею я право отравиться? Или все необходимо делать вместе?

Он. Хорошо. Ты отравишься, а я повешусь.

Она. Ишь, чего захотел… А детей на маму мою повесишь?

Вокруг машины идет битва между войсками царицы Тамары и язычниками. Одна из пущенных стрел попадает под дворники автомобиля.

Она. Нет, ты погляди, что творят эти варвары... Стреляют также «метко», как Амур, когда я встретила тебя.

Она приоткрыла окно, чтобы вытащить стрелу, и сломала ноготь.

Она. Ай! Чтоб тебя… Этот проклятый день никогда не кончится!

Он. Амур не стреляет. Стреляет Купидон.

Она. Амур, Купидон… Не все ли равно? Оба стреляют плохо, раз попали в нас.

Он. Ну если древние римляне называли их по-разному, то, наверное, есть разница.

Она. Вечно ты противоречишь!

Он. Просто я люблю ясность и определенность.

Она. Где же была твоя любовь к ясности, когда ты потащил меня в эту дыру?

Возле машины останавливается колесница. С нее сходит царица Тамара и подходит к автомобилю.

Она. А это еще кто?

Он. Может, чиновница какая…

Она. Да нет, торговка какая-то…

Она приоткрывает окно.

Она. А ну поди прочь! Нам ничего не надо! Ан-нет, постой, что это у тебя украшения забавные, под старину… Ой, нет, милочка, я таких безделушек на стамбульском базаре наберу.

Царица Тамара отходит. Войско исчезает. Горы падают. Земля трещит и разваливается. Автомобиль оказывается в открытом космосе.

Она. Погляди, что это там разваливается и горит?

Он. Не знаю, похоже на Землю.

Она. Почем ты знаешь? Может, это Венера или Юпитер.

Он. Глобус видел.

Она. У тебя на все ответ готов. Только с Абхазией ты промахнулся…

[Свинокрад]

Пуго застрелился

О чем писали газеты в августе 1991 года? Вы не знаете? Не притворяйтесь, все вы знаете, лицемеры. Они писали о Пуго и о том пистолете, который не должен был пальнуть. Нет, газеты и журналы, конечно, писали о путче, талонах, мученике Фороса и Ельцине, но они писали и о Пуго. И даже больше, чем прежде, когда этот деятель был живой, при деле и на коне. Эти газеты, они как стервятники набросились на мертвое тело вчера еще живого идола большой эпохи и принялись кромсать подробности его кончины. А все подробности были за окном: советская Атлантида навеки погрузилась в воды истории и потащила за собой верных своих служак. Я видел это погружение, когда сидел на кухне восьмилетним шпаненком и смотрел «Лебединое озеро» по переносному телевизору «Шилялис».

«Пуго — он застрелился», — писали газеты с наивной, ангельской простотой, будто дело рядовое: ну бывает: сходил человек погулять со своей собакой, покушал там, помылся, побрился и… застрелился. Допустим, в том августе 1991 года многим бы хотелось застрелиться, глядя на магазинные прилавки, но вы-то лично, конечно, и дальше потянули свою нудную лямку скучной жизни, спрятавшись под жалкими обломками империи, которые вы, несчастные, называете «многоквартирными домами с бытовыми удобствами», раз читаете эти строки, а не кормите могильных червей.

И когда все стало рушиться, вы прибегли к удобной философии — «Все, что ни делается, — к лучшему». Вы замазали этой философией свои глаза, чтоб они не ослепли от страха перед действительностью. Вы замазали этой философией широченный оскал бога, который возникает всякий раз, когда вы бессильно барахтаетесь в расставленной им паутине судьбы.

Вы, слабые люди, что вы держите у себя под подушкой? Варианты ответов: а) свои руки, чтоб они не болтались под одеялом, б) томик Пушкина, в) бутылку водки, г) эротический журнал, д) пучок лаванды. А Пуго — он держал под подушкой светло-серый пистолет, и этот пистолет должен был выстрелить, когда неведомый порыв истории мгновенно порушит все, во что вы верили, во имя чего трудились. Он и выстрелил. Это вы знаете. Но вы не знаете, что это пистолет выстрелил не один, а два раза. Пуго застрелил сначала жену, потом себя, а затем аккуратно положил пистолет на тумбочку. Милицейская выправка не должна покидать даже после смерти…

Вы, наверное, захотите спросить: «А при чем тут Абхазия? Какое отношение, черт возьми, вся эта история имеет к Абхазии?»

Я вам отвечу. Во-первых, Пуго был министром внутренних дел всего СССР, и если сухумский милиционер бил в зубы бесправному заключенному, то незаметно пачкался мундир Бориса Карловича. Но дело даже не в этом. Пуго — он был латышом по рождению, но абхазцем он был первоклассным. Почему? Объясняю! Все абхазцы страшно гордятся своей страной, победой и прочей чепухой. Но это неправильные абхазцы. Правильные абхазцы знают: ежели в небесной канцелярии было принято решение о захоронении прежней жизни, то надо покориться и умереть как Пуго, а не быть бессильными свидетелями запустения, разрушения всего того, что любили, на что надеялись.

[Voxel]

Умиляет - автор так живо пишет и судит о событиях августа 1991 и не только, как будто он не был в то время в возрасте 7-летнего мальчика.
Непонятно - отчёт об Абхазии обязательно надо писать через призму событий 25-летней давности?
p.s. Вопрос модераторам форума: Обсуждение политики на форуме получило разрешение, я что-то пропустил?
p.p.s. Сам был в Абхазии и в первый раз ещё до рождения ТС, представление о стране имею.

[Патроннъ]

Бред...

[zifadina]

Есть у человеческого интеллекта такая потребность и способность - оценивать настоящее в осмыслении истории, доступные в любом возрасте.
"Все талантливые люди пишут разно, все бездарные люди пишут одинаково и даже одним почерком".
У автора - "разно".

[Патроннъ]

Точно.
Так и есть.

[QueenQocaina]

p.p.s. Сам был в Абхазии и в первый раз ещё до рождения ТС, представление о стране имею.

Напишите свой отчет и мы его с удовольствием почитаем. У каждого свое представление об Абхазии. То, как пишет Автор, берет за душу, хочется читать и перечитывать.

[Voxel]

Напишите свой отчет и мы его с удовольствием почитаем. У каждого свое представление об Абхазии.

Я в содержании отчёта против наличия пространных рассуждений о политике. Тем более, что сам автор на момент событий 1991 пребывал в детстве.
Если я в своём отчёте об Абхазии начну писать про Анджелу Дэвис и Луиса Корвалана, да ещё Брежнева с Картером приплету - это будет интересно? Сомневаюсь.

[QueenQocaina]

Если я в своём отчёте об Абхазии начну писать про Анджелу Дэвис и Луиса Корвалана, да ещё Брежнева с Картером приплету - это будет интересно?

Если Вы их так же гармонично вставите в свой отчет, как и Автор, то будет интересно.

[Свинокрад]

Умиляет - автор так живо пишет и судит о событиях августа 1991 и не только, как будто он не был в то время в возрасте 7-летнего мальчика.

Восемь, отец, восемь...



Что такое восемь лет в 1991 году? Я родился на год позже кончины Брежнева, на год раньше самоубийства Щелокова. Уже застрелили Леннона, но еще не застрелили Улофа Пальме, можете вы это понять, которому было четырнадцать? Вы, который были, возможно, хороши как атлант, в душе которого цвели лилии? Нет, вы этого понять не можете, потому что вам было уже двадцать три, а мне — восемь, на душе у меня падали листья, и советская власть не торопилась распахивать передо мною врата жизни.

Итак, вам восемь лет, вы хотите жить, но советская действительность заставляет вас умирать по десять раз на день. Вы встаете по будильнику, вас готовят в первый класс, вас сажают по утрам за стол и подносят овсянку, сделанную по советскому ГОСТу. Вам включают телевизор, где военные танцуют «Лебединое озеро», балерины бегают с автоматами вокруг Белого дома. Вам восемь лет, и вы погибаете ото всего этого, несмотря на то, что балет у нас самый лучший.

А потом вам приносят газету, где сообщается, что Пуго-то — он, оказывается, застрелился. Хорошенькое дело… Мне не сегодня завтра в первый класс идти, а Пуго — он лежит мертвее мертвых. Мертвее даже, чем «вечно живой» в Мавзолее.

Если б тогда провели опрос среди населения, то что бы ответили люди на вопрос: «Итак, Пуго застрелился. Что вы об этом думаете?»?

Они бы ответили:

— С туалетной бумагой напряженка, того нет, сяго нет, а ракеты, автоматы, пистолеты хоть куда. Не дают осечек.

— Дали бы мне пистолет, я бы этого Пуго…

— Боже ж мой, какой хороший человек скончался, боже ж мой…

— Все там будем…

— И правильно сделал: разве это жизнь?..

Опрос закончен.

1 сентября я таки пошел в школу. Была куплена форма советская, впоследствии отмененная специальным декретом новой власти. Новая власть быстро расправлялась с символами прежней эпохи. На Лубянке рухнул Феликс, а старый директор школы, говорят, рухнул в обморок. Он консерватором был, этот старый директор школы. Наконец, с книжных полок библиотек окончательно рухнула в помойку трилогия Брежнева.

А Пуго?

Как уже было сказано, он застрелился.

Зачем?

А черт его знает… Ну имеет право человек застрелиться, если впереди пустота, а на душе осень?

[ifm149krs]

А вот и коршуны набежали..... Интересно будет хоть один отчёт на форуме без умников судилища? Может кто-то из модераторов наберется смелости и вычистит все кроме авторских сообщений? Тут это явно нужно

[BlackAngel_Iv]

Может кто-то из модераторов наберется смелости и вычистит все кроме авторских сообщений?

ну не без этого,напишите профильно с чем вы не согласны, разберемся.......
Есть и смелость и другие качества,давайте по теме.............

[Voxel]

У ТС будет продолжение отчёта об Абхазии? Автор как-то неожиданно замолчал.

[vagabondit]

Я в содержании отчёта против наличия пространных рассуждений о политике. Тем более, что сам автор на момент событий 1991 пребывал в детстве.

Следуя этой логике, Вторую Мировую вправе обсуждать не больше пары тысяч человек на этом свете, а уж про Первую Мировую и все, что раньше, включая Куликовскую битву - вообще никто рот открыть не моги.

Я тоже приветствовал бы продолжение, но только поставил бы бы Свинокраду сверхзадачу стилизации уже не под Бабеля, а под Фазиля Искандера, тем более, что фактура на месте и сама просит градус гротеска и абсурда подзадорить.

Типа:

"А тебе, Ясон, -- спросил я, -- приходилось убивать человека?" И добавил: "сеилагот"

Я лежал на высокой бабушкиной тахте и, изогнувшись, смотрел в противоположный угол залы -- так называли этот блиндаж в Мухусе. Там почти в полной темноте лежал Ясон. Ясон курил, и огонек папиросы, когда он затягивался, озарял его впалую щеку, коротенький нос и большие губы. "Хазшаз анцва дуудза илпха хамазаайт", ответил он. И засмеялся

[Свинокрад]

Коварство большого мегрела

Говорят, в 1951 году Сталин сказал: «Ищите большого мегрела». Он это произнес в Кремле, но слова эти докатились страшным эхом аж до восточной Абхазии. Он это произнес, и чекисты — они схватили эти слова как выдрессированные псы; они обнюхали, облизали их и жадно вгрызлись в них своими острыми клыками. Они чуяли большую кровь в этих словах, и если они не хотели, чтоб это была их кровь, они должны были найти большого мегрела. Этот Сталин — он все-таки далеко забрасывал свои слова, чтобы они докатились мрачным клубком до Тбилиси, к сапогам министра госбезопасности Грузии Рухадзе, который начал его распутывать.

В 1951 году большого мегрела не было ни в Тбилиси, ни в Сухуми. Он сидел в Политбюро, и у него тряслись руки как у Янаева сорок лет спустя. Он источал уверенность и непоколебимость, но руки прятал в карманах серого пальто. Он принимал разных высокопоставленных гостей, но небрежно здоровался с ними, небрежно давал указания, небрежно прощался. Он заслужил себе право быть небрежным в общении с «навозом истории». Но когда к нему пришел страх, он не смог его выставить за дверь и расстрелять. Этот страх — он входил в его дверь без пропуска и приглашения в любое время дня и ночи, часто задерживаясь неделями.

Вот вы, маленькие люди, которыми словно хворостом история-озорница нещадно разжигает пожар событий, зачем вы надеваете очки? Вы надеваете очки, чтобы пробежать глазами коммунальные счета, дескать, не надул ли вас родной ЖЭК, всякую злободневную газетную чепуху. А большой мегрел — он видел в своих очках все: битву атлантов, крушение Атлантиды, революцию, исход народов, полчища рабов и грязно-красно-бурый поток, что, вырываясь наверх из лубянских подвалов, все шире и глубже разливался по сталинским проспектам советских городов. Он видел этот поток, в котором захлебывались миллионы, и глаза его под очками поначалу расширились, а затем навеки сузились в хитрые щелки.

Этот страх — он ворвался незваным гостем-мстителем в 1951 году, но сейчас речь пойдет о 1936 годе. Сейчас мы вернемся в 1936 год, когда старый ленивый бог еще валялся под сухумскими солнцем и пальмами, вспоминал «отдельные перегибы» товарищей в кожанках, взвешивал их поступки на своих внутренних весах и задумчиво почесывал голову: «А может, маловато я содрал с Иисуса?» Ха-ха, он еще сомневался в тридцать шестом году, а в тридцать седьмом уже понял, что его надули так, как только могут надувать одесские шулера на Молдаванке.

Любимчик вождя, крепкий хозяйственник, старый честный большевик Нестор Аполлонович Лакоба работал председателем ЦИКа Абхазии. Он был глуховат, этот старый абхазский большевик, но зато очень говорлив. За пламенные разговоры его любили и ненавидели. Горячее южное солнце вошло в его сердце, и сердце неистово билось за общее коммунистическое дело. Но оно билось не в такт другим сердцам, и один раз вышло, что Нестор Аполлонович крепко поссорился с большим мегрелом, который уже работал первым секретарем компартии Грузии.

На следующий день после ссоры большой мегрел призвал мириться: «Нам работать вместе на благо народа, поэтому все обиды — к чертям собачьим». Большой мегрел говорил спокойно, но гнилое сердце его кричало о мести.

Он был горяч, этот замечательный Нестор Лакоба, но отходчив. Он принял предложение большого мегрела: не согласиться значило усугубить конфликт.

И он явился в гости к нему, где уже был накрыт такой стол, какой умеют накрывать только на Кавказе.

— Кушайте, товарищи, кушайте… — говорил большой мегрел, сидя во главе стола.

Товарищи кушали и запивали хванчкарой. Они ели цеплят табака, жареную рыбу и закусывали хачапури. Они щелками челюстями и пережевывали между собой ту обильную новостную пищу, на которую не скупилось тогдашнее бурное время.

В разговорах никто не заметил, что глаза большого мегрела странно поблескивали. Но они заметили, что Нестор Аполлонович неожиданно запнулся и схватился за живот.

— Кушайте, товарищи, кушайте… — говорил хозяин стола, но среди его гостей пробежал шепот: «Наверное, чачи лишку хватил…»

Нестор Аполлонович по-прежнему держался за живот, а его глаза устремились на лоб.

— Кушайте, товарищи, кушайте… — говорил хозяин стола, а его гости продолжали шептаться: «Ничего страшного. Хорошо, видать, аджика-то мегрельская забирает…»

Когда изо рта Нестора Аполлоновича пошла пена и он свалился на пол, гости перестали шептаться и наконец посмотрели на большого мегрела. А он, выйдя изо стола, подошел к Лакобе. Страшные обличительные слова вчерашнего балагура, крепкого хозяйственника и любимчика вождя предательски тонули в пенной хрипоте.

Большой мегрел покачал головой и сказал:

— Боже ж мой… Что вы скажете на это несчастие? Это ж кошмар… Рыбка, что ль, несвежая попалась…

Лицо большого мегрела было серьезным, но глаза смеялись. Эти глаза — они видели все: битву атлантов, крушение Атлантиды, революцию, исход народов, полчища рабов и грязно-красно-бурый поток, в котором захлебывались миллионы.

Нестор Аполлонович Лакоба глядел в потолок, за которым где-то наверху сидел бог и в сомнениях перебирал бусы: не продешевил ли, отпуская грехи человечества за страдания одного Иисуса?

[vagabondit]

Как раз вовремя: умер сегодня Фазиль Искандер, светлая память, oчень его люблю читать.

[Voxel]

Не мог пройти мимо, так как этот пост ТС адресовал мне:

Что такое восемь лет в 1991 году? Я родился на год позже кончины Брежнева, на год раньше самоубийства Щелокова. Уже застрелили Леннона, но еще не застрелили Улофа Пальме, можете вы это понять, которому было четырнадцать? Вы, который были, возможно, хороши как атлант, в душе которого цвели лилии? Нет, вы этого понять не можете, потому что вам было уже двадцать три, а мне — восемь, на душе у меня падали листья, и советская власть не торопилась распахивать передо мною врата жизни.

Автор так живо пишет, как будто мы знакомы лично. Особенно про "атланта, в душе которого цвели лилии". Улыбнуло .
И что я не не могу понять - ? Для меня выше написанное - такой своего рода поток "для красного словца".
Может, прав уважаемый vagabondit - надо прочесть мне Бабеля и всё станет ясно.

[Свинокрад]

Солдат и женщина

Это случилось в 1992 или 1993 году. Двое солдат неопределенной армейской принадлежности тащили свои тела, измученные войной, по эвкалиптовой рощице. Впереди, где море, пахло жизнью, а позади, за спиной, пороховыми газами дышала смерть. Солдаты волочились туда, где пахло, а не дышало. Солдаты волочились туда, где коса смерти, хорошо поработав с основами прошлой жизни, бессильно лохматила пену прилива.

— Давай искупнемся, что ли? — сказал один, когда перед ним раскинулось широкое плато залива, в котором сновали еще древние греки.

— Недолго. Отечество в крови и раздорах, матери в слезах и трауре. Недолго.

Так отвечал второй солдат, когда первый уже сбрасывал гимнастерку и глаза его наполнялись морем.

Первый сбросил гимнастерку и приготовился догнать свои глаза, которые уже нырнули в море, но он зачем-то поднял их, повертел в разные стороны и бросил на пляж. Эти глаза — они запрыгали по пляжу и стукнулись о тело неведомой женщины.

— Погляди, женщина лежит. Подойдем глянем?

— Недолго. Отечество в крови и раздорах, матери в слезах и трауре. Недолго.

Так отвечал второй солдат, когда первый уже подбегал к телу. В нем проснулась бодрость, вызванная интересом к чужому телу, равнодушно лежащему как бы наперекор войне, как бы наперекор взбесившейся истории.

— Что, старая, лежишь на сломе двух эпох так спокойно, будто курортница какая в золотую пору нашей прошлой жизни? — спрашивал первый солдат, глядя на изувеченное тело, покрытое зеленоватой кожей.

— Вот лежу… Темнота вокруг кромешная. Темнота меня забрала, отбила от света.

Первого влекло любопытство.

— Что ж, может, и мне попробоваться пожить в смерти… Может, не зря туда все рвутся… Может, там госпиталь какой, дом отдыха…

— Недолго. Отечество в крови и раздорах, матери в слезах и трауре. Недолго.

Так заикался второй солдат, когда первый задумался.

— Не стоит. Пусто там и холодно. А вы все рветесь туда, не зная броду… Нянчилась бы я лучше с внуками, в делах и заботах коротала остаток дней, чем здесь полеживать, — отвечала женщина с зеленоватой кожей, которую уже тронул процесс гниения.

— Ты погоди маленько… Отобьем мы у смерти наш благословенный край и захороним прежнюю жизнь с почестями. И тебя похороним под этими пальмами.

— Нет, уйдете вы и забудете меня.

— Слово даю.

— Не давай слова. Слово твое, сказанное в горячке войны, ничего не стоит.

Первый солдат — он подбросил эти слова как мяч, и они и вправду оказались легче воздуха: поднялись ввысь.

— Закройте мне лучше глаза и оттащите в тень.

Солдаты — они взяли тело прошлой жизни и оттащили в тень, чтоб бодрый марш нового времени не спотыкался об него. Солдаты — они бы посидели и поговорили еще с прошлой жизнью, но новая жизнь стучалась им в сознание нетерпеливым командирским стуком долга. Новая жизнь стучалась залпами орудий, раскатами взрывов и воем матерей.

— Постоим еще? — спросил первый солдат.

— Пора. Отечество в крови и раздорах, матери в слезах и трауре. Пора.

Они возвращались в жизнь, эти солдаты, и спинами их природа принялась за похороны. В одну из особенно бурных ночей она накрыла тело влажным одеялом прилива и потащила на дно. Ветер подвывал погребальной молитвой, а небо плакало дождем. Понуро стояли пальмы, эвкалипты и кипарисы...

[Yevraziya]

Да... Сильно на любителя....

[Свинокрад]

Да... Сильно на любителя....

Послушайте, мадам, вам уже 61, но вы блестите в этих годах как начищенные сапоги городового во время приезда Николая Второго. А мне 32, и эти годы — они повисли на мне тяжким ярмом бессребреника и меланхолика. Можете вы понять меня? Бог — он вложил старую душу в молодое тело. Он вложил тяжелые слова в мою голову, и я пишу эти слова здесь. Во вкус этих слов вы можете войти?

В 61 год вы блестите как новенький паровоз, спущенный на рельсы, а я — старая кляча, застрявшая в яме жизни. Поэтому вы, конечно, не можете войти во вкус моих слов.

[Свинокрад]

Послушайте, господа, вы устали от солнечной Абхазии. Мы слишком засиделись в солнечной Абхазии. А ведь еще Шекспир говорил: «недалеко ушла от глупости домоседная мудрость». Мы снимем черкеску и наденем кипу. Мы перейдем по дну моря из Сухуми в Одессу, как прошли древние евреи по дну Красного моря. Положите мои слова себе в уши, как говорил Моисей на горе Синай. Но Моисей не только говорил, он еще и делал. Он взмахнул своими клешнями — и море разверзлось. Это старое ленивое море, в котором сновали все кому ни лень, оно послушно разверзлось. Мы сходим в Одессу и вернемся обратно, ладно?

Выборы 2018 года — как бы это делалось в Одессе

Менахем Блох девятнадцатый год был председателем общества «Наследие и процветание», уважаемого во всей Одессе. Когда он шел домой по Ришельевской, городовой отдавал ему честь, женщины прилипали к окнам, а однорукий попрошайка, сидевший на углу у синагоги, вытаскивал из-под лохмотий вторую руку, чтоб помахать ею. На носу были выборы, исход которых был известен. Но все это было неважно, потому что плечи Менахема Блоха тянулись к земле, а в душе у него шел листопад.

В воскресенье он слег, в понедельник бился в горячке, а во вторник чесал желтую бороду в размышлениях.

Вечером того же дня, когда пришел посыльный из конторы с какими-то бумажками, Мехахем Блох наконец заговорил: «Мальчик мой, я стар как этот мир, и если мир недосчитается одного еврея, то что будет? Я отвечу тебе что будет, мальчик. Ничего не будет. И не будем раскатывать луну по небу, как мацу по чистому столу: Одессу не смоет приливом, если я оставлю свою должность. Когда я был помоложе, то думал: жизнь — белый пароход, а не кляча, застрявшая в яме…»

Этот мальчик, пошуршав бумагами, он взял в охапку эти слова и убежал, как убегает молодость, почуяв могильный тлен.

Это было вчера, а сегодня под шапкой седых волос у Менахема забилась мысль, как рыба в сетях. Он взял бумагу и перо, что-то написал, потом изорвал в клочья. Снова взял, написал и порвал. Но прежде чем порвать во второй раз, он написал письмо следующего содержания:

«Евреи! Я исправно служил общему делу. Что я видел на своей должности? Всякие пустяки: дубовый стол, покрытый лаком, пиджаки и лысины просящих. Печаль и радость ходили об руку все эти восемнадцать лет, но теперь они разминулись. Теперь печаль несет меня на второе еврейское кладбище, а не в кресло председателя. Я знаю, что Беня Шмайс брал взятки, а Сема Кофман торговал контрабандой, что дела наши не так хороши и чисты как прежде. Но я молчал: люди есть люди. Ошибаются все, даже бог. Вы имеете положение, деньги, я имею тоску и старость. Выберите себе другого председателя».

Теперь вы захотите узнать, почему письмо оказалось в корзине, а не в синем конверте, отправленном по адресу с мальчиком, который давеча приходил. И я вам отвечу. Но человек, жаждущий ответа, должен запастись терпением.

Накануне письма жена Менахема, маленькая женщина Рейзл с пудовыми грудями, хохолком на подбородке и рыбным запахом, обратилась к нему с такими словами: «Менахем, ты украл мою молодость, а теперь ты хочешь украсть мою старость. Ты привязан к своей должности, как кот к блюдечку с молоком. Ты стар, но ты уперт как молодой бык. Бог, милый бог… куда ты смотришь… Он почти не ходит в синагогу, не цацкается с внуками, а просиживает в своей клетке, которую зовет конторой…»

Вместо ответа Менахем Блох покрылся шерстью, обнажил клыки и обернулся псом во дворе на Молдаванке. Что он видел, этот пес? Он видел, как биндюги запрягали своих лошадей, как ругались, как разговаривали об том об сем, об том, чтоб выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях, об цене на пшеницу и прочей чепухе. А во дворах копошились толстые бабы и купали в корытах своих жирных младенцев. Воздух пах тысячелетней скукой, и он, пес, превратился обратно в Менахема Блоха, председателя с желтой бородой. От скуки, которая передалась по воздуху.

Ну, теперь вы поняли, почему то письмо осталось лежать в корзине, а Менахем Блох — при своей должности.

[BlackAngel_Iv]

Флуд убран, придерживаемся названия темы.
Всем спасибо за понимание.

[Свинокрад]

Зана из Тхины

Столетние абхазские старики… Весь двадцатый век, блестящий кроваво-красной чешуей, пробежал пред их очами словно увеселительный корабль. Они были уже стары, когда рука безумца указала на Зимний дворец, они были еще живы, когда танки ГКЧП беспомощно бились в закрытые двери ушедшей эпохи. Из темных углов их глазниц, укрытых в пышном цветении дуг, метались молнии прошедших дней. Если вы попросите, эти шамкающие, беззубые рты заговорят, наговорят, выговорят, насмеются, воздадут, заклеймят, проклянут, наплетут, сочинят, приврут. Они видели слишком многое — эти столетние абхазские старики. Они были свободны, ибо вожжа, крепко стянутая в Кремле, слабела к востоку Абхазии, и когтистая советская власть бессильно оцарапывала древние обычаи, не смея желать большего. Они были свободны, ибо монумент Ленину не поднимался выше среднего кипариса. Советская власть, обливаясь потом, тащила обоз новой жизни в горы, но горы смотрели на эти потуги равнодушно, надменно, и тогда советская власть сломалась. Там, в горах, она сломалась намного быстрее, чем танки ГКЧП уперлись в закрытые двери прошедшей эпохи.

Попросите их рассказать, и жадность, обыкновенная стариковская жадность, до разговоров обязательно даст о себе знать. Они расскажут то, чего не может быть никогда. Они вспомнят позапрошлые века, как будто это было вчера. Они наплетут вам глупостей, и вы будете уплетать эти калорийные сказки как пирожное после скудной трапезы просвещенного скептитизма. В числе прочего они рассказали историю о Зане из Тхины.

Это было давно. Так давно, что старейшие из живых, заставшие ее, умерли при Леониде Ильиче. Князь Ачба отправился на охоту. Это вы, надев резиновые сапоги, выходите порой в унылый, сырой лес, и мрачными тенями слоняетесь в чаще, утешаясь нехитрым согревающим средством. Когда Ачба выходил на охоту, то во всей округе звенел лай гончих, а за передовой конницей волочилась армия прислуги, поднимая дорожную пыль на версты.

Вот вы, жалкие людишки современности, алчущие бюджетной милости выборного супостата, работаете, небось, в конторках там разных и с тревогой поглядываете на цифры экономического роста? Толстозадый князь Ачба никуда не посматривал. Он работал правителем Абхазии, и в этих девственных лесах, не знавших ни гримас прогресса, ни переменчивой фортуны бирж, благополучие сверкало вековым постоянством.

Ружья рыскали по небу соколов и ястребов. Они водили по чаще в поисках туров и медведей. Толстозадый князь Ачба рыскал наравне со всеми в плотном окружении верных черкесок: ему ль не знать, что водилось в угодиях родных? Но он высматривал не медведя и не тура, холоден был и к птицам. Поговаривали, что видали тут дикого человека, да и не человека даже, а двуногого существа.

Не прошло и часа, как темная проворная фигура неведомого исчадия природы промелькнула перед изумленными лицами и скрылась в чаще. Потом показалась снова. Ружья и капканы были бессильны против нее, и тогда самые опытные охотники придумали хитрость. Штаны… Обычные пропахшие потом, испражнениями и кровью добычи штаны были оставлены на опушке, и, дикарку привлекая, зловониями девственный воздух отравляли.

Поймали наконец, повязали, к князю подвели. Глядя на ее заросшее тело, глупые красные глаза, бессвязный ропот, князь поморщился и сказал: «Что это за грязное животное, исчадие ада, посмело заслонить своим безобразием христианский мир?»

На том самом склоне, где позже сломалась и покатилась кубарем вниз, к подножию своей гордыни, советская власть, была поймана дикарка, то ли человек, то ли зверь. Там, повыше, в реликтовых лесах, куда не добиралась нога охотника, неприступная чаща хранит тайны природы. Покуда стихии кромсали открытую твердь, в лесах этих схоронились доисторические особи и в незаметности век свой бесконечный коротали.

Поймали дикую бабу и по деревням провели. Содрогнулась тут прирученная природа от страшного вида полубезумных красных глаз ее, лохматого стана, морская гладь в волнение пришла… Сотни удивленных глаз смотрели на дикий каприз природы, покуда ветер трепал космы на ее черном теле, и страх стоял в глазах этих. Заной нарекли ее.

Но непостоянен был князь Ачма. Расстаться со своей «невестой» решил вскоре он. Переходила она из рук в руки, словно жуткий трофей, и каждый из новых владельцев торопился избавиться от нее. Оказалась она в конце концов у князя Генабе. Тот привез ее в свое глухое селение Тхин, где она и скончалась. Но прежде чем скончаться она узнала, что под грязной, лохматой оболочкой полузверя-получеловека бьется женское сердце. Князь Генабе был человеком, но в этих глухих местах, куда не дотягивается длинноперстная клешня прогресса, легко просыпаются звериные инстинкты. Овладел ею князь, и родилось после гадкое, уродливое дитя на свет. Сама природа поморщилась на творения рук своих. Утопила дикарка незаконное дитя свое в ледяной воде…

[Свинокрад]

Дорогие читатели… Лето разворачивает свои багровые штандарты беззаботности и веселости. Отпускники начинают готовить свои измученные зимой и выпивкой тела к пляжу и перетряхивают прошлогодние сумки. В этот раз я хотел бы дать несколько практических советов по носке шлепанцев и пуза, так как многие еще не знают, как это правильно делать.

Шлепанцы

Итак, вы, мужчины, имели несчастье родиться в России. Почему в России? Разве живописные луга и озера Швейцарии или Швеции хуже, где на склонах пасутся мирные, добродушные овечки? Куда глядел этот старый глупый бог, я вас, скотины, спрашиваю, когда разбрасывал семя по великорусской равнине? Нет, вас угораздило родиться в России, и вы с детства обязаны нести бремя бетонной основы для женской инфантильности. И вы, конечно, надеваете не туфли этих болтливых франтов — итальяшек — и не кроссовки загорелых мачо — калифорнийцев. Нет, вы, как русский лев и тигр, — вы надеваете старые, немытые годами шлепанцы и засовываете туда свои грязные, ароматные носки. Неплохо, скажу я вам, и очень сексуально! Но не все еще, к сожалению, научились правильно носить шлепанцы. Поэтому я хочу дать несколько советов. Во-первых, носки стоит надевать тогда, когда у вас сделан педикюр. О боже, как вы докатились до той жизни, что у вас педикюр?! Вы ж не хлыщ какой-то, чтоб на свои ножки любоваться! Вы ж не собираетесь пройтись по Елисейским полям в компании элегантной особы? Нет, ваша стезя — это прогулочная дорожка по картофельному полю. И не надо оправдываться. Ваша очаровательная спутница с Монмартра не составит вам компанию на огородной грядке в Брянщине, не надейтесь даже. Просто кто-то посоветовал вам сделать педикюр, а вы, как доверчивая, неискушенная в делах красоты мужская особь, согласились. Но большинство мужчин педикюр не делает — и очень правильно!

Итак, перед тем как воткнуть свои толстые, безобразные до великолепия ступни в шлепанцы, мы снимем носки. Теперь они нам ни к чему. Что мы увидим? Мы увидим замечательные грязные, шершавые ногти, которые искусно загибаются книзу и цепляются за волокна одежды. Прекрасно! Так и ходите!

Пузо

Дорогие читатели, мы с вами выяснили в общих чертах о правилах носки шлепанцев. Я оставлю без комментариев реплики тех паяцев, кто зачем-то приписали мне украинское гражданство. Спасибо, но мне российского хватает. По горло. Давайте же закрепим полученные знания. Итак, вы, надеюсь, поняли, что носки следует надевать лишь в том случае, если у вас есть педикюр, потому что своими ухоженными ногами вы испортите все впечатление. Ухоженные ногти вам потребуются в Париже, да и то лишь затем, чтоб в знойный полдень сигануть в фонтан Шатле и выйти под восхищенные взоры местных кокоток. Ногти должны загибаться книзу и блестеть на солнце всеми своими кривыми уродливостями.

Теперь я бы хотел коснуться такой привлекательной части мужского тела как пузо. Объемное, величиной с небольшой боченок, пузо — предмет особой гордости и обожания. Вся сила, вся невостребованная пустой российской жизнью мужская сила, кажется, заключена в этой набухшей волосатой почке, заменяющей и ум, и честь, и совесть, и… ну, в общем, вы поняли. К сожалению, многие мужчины еще не знают, как правильно носить пузо, особенно в сочетании со шлепанцами. Пузо должно давлеть над шортиками как мужчина над женщиной. Как КамАЗ над хлипким «фольсвагеном», в котором сидит эмансипированная женская особь, сбежавшая от благочинного патриархата. Неправильно, мне кажется, будет обнажать пузо во всю свою великолепную величину. Пузо должно сначала кокетливо торчать волосатым пупком из-под майки-алкоголички и услаждать взор, внушая трепет и уважение. Вы лев, вы тигр, который наваливается на женщину как густой русский снег на чахлые заграничные тюльпаны. И вы, как русский лев и тигр, отвечаете на всю эту западную придурь ЗОЖ постоянством своего солидного пуза. Прочного и огромного, как вся страна.