Хэллоуин, джентльмены! Вы вообще представляете, что это за чертовщина? Я имею в виду не те унылые английские посиделки, где тщедушные тетушки пытаются напугать соседа своей старой горжеткой и почитают вечер удавшимся, если обошлось без вызова врача, а настоящий, ядреный Хэллоуин в Лос-Анджелесе 31 октября!
Вообразите себе картину: эти безумные янки берут и наглухо перекрывают финальный отрезок знаменитой Трассы 66 — прямо от обеденного гонга и до самой полуночи. И всё это ради чего? Чтобы толпа почтенных (и не очень) граждан могла предаваться таким, с позволения сказать, непотребствам, за которые в любой другой день недели судья впаял бы тебе десять суток увлекательного дворницкого опыта в каком-нибудь суровом квартале Комптона и выписал штраф размером с пляж Малибу. Сегодня же, извольте видеть, всё это зовется муниципальным праздником, на который мэрия, не моргнув глазом, выдает разрешение.
Фестиваль на бульваре Санта-Моника в Западном Голливуде широко известен своей эксцентричностью. Праздник в тех краях разворачивался с деликатностью взбесившегося носорога, ворвавшегося на чинное чаепитие в епископский сад. Полмиллиона чистейших, незамутненных дегенератов, обильно смазанных изнутри и снаружи беспощадным американским пивом, которое они, по какому-то недоразумению, считают напитком, а не средством для мытья полов. И вся эта многотысячная орава наряжается такими первосортными тварями, что упаси вас бог увидеть их во сне. Клянусь своей лучшей тростью, если вам во сне пригрезится хотя бы три-четыре подобные особи, то велик шанс провести остаток ночи в режиме бдительного бодрствования на горшке, судорожно сжимая в руках рулон туалетной бумаги и молясь всем известным святым!
Официальное начало этого неописуемого апокалипсиса традиционно назначено на 18 часов 31 октября. Будучи человеком осмотрительным и, не побоюсь этого слова, стратегом, я явился туда аккурат на пару часов раньше, дабы исподволь проверить гуманность подобной формы досуга для моей барахлящей селезенки. План был прост и гениален, как тост с джемом: прийти пораньше, пока улица пуста, чинно прогуляться в тишине и убраться восвояси до того, как начнется вакханалия. И что же вы думаете? Там уже были сотни полоумных охламонов! Причем такого свойства, которых в цивилизованном обществе содержат за забором с колючей проволокой.
Прямо на мостовой какие-то ироды, обряженные кондукторами внутри огромных красных картонных вагонов, с упорством, достойным лучшего применения, пытались усадить несчастного пса за штурвал бутафорского трансконтинентального поезда. Бедная собака! На ее морде была написана такая экзистенциальная скорбь, что я почти расслышал, как она требует адвоката и вызова председателя общества защиты животных. Она была буквально готова расплакаться горючими слезами, лишь бы эти лунатики отпустили ее из гребаной вагонетки!
Чуть дальше по курсу стоял один почтенный седовласый джентльмен — по виду чистый архиерей, умудренный годами и святостью. Но пришел он, представьте себе, не один. На нем мертвой хваткой висела бутафорская женщина! Она обвила его чресла ногами, наподобие обезумевшей обезьяны, взобравшейся на пальму во время цунами. При этом, эта бестия крутила во все стороны головой из папье-маше, как испорченный флюгер, и орала такими отборными матами, как не ругается самый пропитой ирландец в ливерпульских доках, когда ему на полчаса задерживают получку! В довершение картины в ее руке была зажата огромная пила. Она махала ею, словно сбрендивший дирижер Лондонского филармонического, с явным намерением снести к чертям голову то ли самому святому отцу, то ли полисмену, который с глумливой улыбкой фотографировался с этой парочкой! Глядя на этот триумф пилы и духовенства, я впервые заподозрил, что калифорнийский воздух как-то по-особому влияет на кору головного мозга.
Кстати, о полицейских! Это же отдельная глава в анналах человеческого безумия. В этой толпе было абсолютно невозможно понять, кто перед тобой: реальный страж закона, охраняющий покой граждан, или переодетый волынщик из портового кабака. Боже мой, как все-таки кокарда на лбу меняет выражение лица индивида! Это поразительный феномен. Приложите фуражку американского полисмена к черепу любого нобелевского лауреата — и вы мгновенно увидите, как на его челе проступает неизгладимая печать врожденной глупости, беспросветного упрямства и застарелого стяжательства!
И вот прямо посреди этого бедлама на меня нагрянул персонаж, при взгляде на которого у любого приличного джентльмена возникло бы желание немедленно эмигрировать в Новую Зеландию. Это был дедуля на костылях. Пожилой такой старец. Я, признаться, так до конца и не раскусил его творческий замысел: то ли он с британским упорством изображал Джона Сильвера из «Острова сокровищ», то ли действительно пал жертвой какого-то трагического инцидента с участием трамвая и собственных ног. Однако костыли были далеко не самой примечательной частью его туалета! Этот, с позволения сказать, джентльмен удачи вырядился в дамские лосины. И ладно бы лосины, но они были критически, катастрофически не по размеру! Над их тугим эластичным краем, подобно надвигающемуся грозовому фронту, нависал колоссальный распущенный голый пупок далеко не первой свежести. Но и это не финал! Венцом этого пиратского кутюра служил убойных размеров бежевый кружевной бюстгальтер, натянутый на его волосатую грудь с такой натугой, что косточки этого инженерного сооружения трещали по швам, словно шпангоуты «Эспаньолы» в штормовую ночь.
Даже сейчас, воскрешая в памяти эти текстильные ужасы, я невольно содрогаюсь и мысленно перелистываю труды по запущенной психиатрии. Я глубоко убежден, что старина Роберт Луис Стивенсон перевернулся бы в гробу на Самоа, если бы узнал, в каком виде его могучий, наводящий ужас пират штурмует Трассу 66.
И тут в глубине моего растерзанного сознания вспыхнула искра истинного озарения. Я всё понял! Никакой это, к лешему, не маскарад! Перед моими очами разворачивался официальный, скрепленный государственными печатями съезд джентльменов и леди, чья душевная организация окончательно и бесповоротно дала течь. Весь год, понимаешь ли, эти прискорбные жертвы цивилизации (хотя слово «канализация» просилось на язык с куда большим изяществом) скрываются от взоров приличного общества в каких-то таинственных катакомбах на стыке этих двух понятий. Но стоит календарю доползти до 31 октября, как они получают легальный пропуск на волю, оккупируют бульвар Санта-Моника и предстают перед изумленной публикой в своем первозданном, не обезображенном интеллектом величии. Ничем другим, клянусь честью, я не могу логически объяснить появление этой бескрайней армии костюмированных тел. Какие-то палеолитические гремлины, явно помнящие суровый профиль Оливера Кромвеля. Престарелые ведьмы, чудом разминувшиеся со средневековыми кострами инквизиции. Еретики густого нафталинового посола, щеголяющие в противогазах эпохи лорда Байрона! А эти стройные когорты орков из Средиземья? Они прогуливались по асфальту абсолютно без грима! Им не нужны были услуги голливудских визажистов. Природа и безжалостный фастфуд уже завершили работу за них!
Представьте породистого английского джентльмена, воспитанного на строгих идеалах Итона и Оксфорда, заброшенного в этот котел первобытного безумия! Я чувствовал себя как миссионер, которого по ошибке занесло на званый ужин к людоедам, причем в качестве основного блюда и без права выбора соуса!
Психология масс в Южной Калифорнии действительно способна дезориентировать неподготовленного наблюдателя. И я был совершенно удручен, когда какой-то трехсотфунтовый гоблин в стрингах вдруг уставился на меня, радостно хрюкнул и пошел на абордаж, сотрясая бульвар каждым шагом монументального тела, отчего местные сейсмографы отметили легкое оживление своих датчиков. В эту самую секунду в моей голове прозвенел колокол здравого смысла. «С меня решительно хватит!» — подумал я и включил третью скорость, маневрируя в сторону ближайшего выхода с этой ярмарки тщеславия.
А ведь как всё красиво начиналось в моих мыслях! Право слово, отправляясь туда, я, грешным делом, думал, что увижу утонченных эльфийских дев и прекрасных калифорнийских мисс в кокетливых костюмах школьниц. Я ожидал легкий флирт, невинные улыбки, изящный антураж... А вместо этого я столкнулся с остервенелой бандой дородных варваров эстетического вкуса, действующих под молчаливым прикрытием накрахмаленной полиции! Нечего было и думать оставаться здесь, где задолго до официальных восемнадцати часов я, судя по плотоядному блеску в глазах этого наступающего монстра, уже был безжалостно внесен в меню! Бегство в подобных обстоятельствах является не трусостью, а единственно верным стратегическим решением для сохранения суверенитета личности и целостности семейных панталон.
В этот критический момент на руку мне сыграла сама калифорнийская погода! День и без того выдался на редкость мрачным — знаете, из тех дней, которые темны и беспросветны, как мысли Фауста в самый разгар его сделки с нечистой силой. А аккурат к официальному открытию этого шабаша, с небес наконец затрепыхался дождик. Но не благородный ливень, а такой противный, мелкий и зудящий, словно затяжной осенний насморк у добропорядочных жителей Суррея.
Под пеленой этого унылого метеорологического пейзажа мне, слава богу, удалось ловко ретироваться. Оказавшись в безопасности, я почувствовал, что мои мысли нуждаются в немедленной дезинфекции и основательном проветривании. И я решил приобщиться к вечности, направив колеса своего «Линкольн Континенталя» 1977 года прямиком на выставку высокой живописи в Гетти-центр! Я наивно полагал, что под сенью классического искусства и строгой архитектуры Лос-Анджелес наконец-то явит мне свое приличное лицо. Музей Гетти на вершине холмов Брентвуда славится пафосным изяществом и великолепным собранием европейских мастеров.
Когда через полчаса я добрался до этой цитадели духа, дождь поливал уже весьма умеренно, но с чисто калифорнийским упорством. Знаете этот их футуристический трамвайчик, который возит публику от парковки на вершину холма? Так вот, он катил вверх, горько плача всеми своими панорамными окнами. А на самом верху началась настоящая высадка морских пехотинцев в условиях, приближенных к боевым! Весь этот помпезный комплекс, чтоб его, спроектирован исключительно в расчете на вечное калифорнийское солнце и безмятежное порхание в сандалиях. В сырую же погоду он превращается в полосу препятствий. Публика десантировалась из вагонов мелкими перебежками, трусливо пригибая головы и лавируя от укрытия к укрытию, словно под обстрелом вражеской артиллерии. Мой шерстяной пиджак стремительно тяжелел, приобретая вес и плотность водолазного скафандра.
И, разумеется, по закону максимальной подлости, ближайший к нам корпус музея оказался наглухо закрыт! Гетти-центр, как выяснилось, вовсю готовится к масштабной реконструкции 2027 года. Из-за этого половина залов, переходов и крыльев уже намертво запаяна в жуткие упаковочные материалы и обмотана изолентой, напоминая секретную базу безумного ученого. В общем, прямо скажем, с весьма подмоченной репутацией и хлюпающими штиблетами я кое-как прорвался к полотнам Рембрандта, Рубенса и Мане.
Созерцание титанов эпохи Возрождения и французского импрессионизма требует определенного душевного покоя. Но я, стоя перед этими шедеврами мировой культуры, думал исключительно о том, какая из моих ног промокла сильнее — правая или левая. Правая, кажется, лидировала с отрывом в пол-дюйма. Фламандские мастера мазка безвозвратно проигрывали битву за мое внимание калифорнийской сырости.
Впрочем, прямо там, под сенью великого искусства, меня вдруг охватила дикая, неописуемая, первобытная радость! Я представил себе: каково сейчас публике на бульваре Санта-Моника? Как вся эта полумиллионная орава в стрингах и доспехах качается в ритме сурового хэллоуинского ливня? Я подумал, что под таким тропическим душем некоторые из этих орков Средиземья впервые за год хотя бы гарантированно помоются, а их лосины пройдут процедуру экстренной дезинсекции прямо на ходу! Очищение водой, так сказать, в самом первозданном смысле.
***
В общем, дождь полыхал всю ночь, превращая Лос-Анджелес в филиал Атлантиды. Утром я проснулся в арендованной квартире на Голливудском бульваре и мгновенно осознал, что если в течение ближайших шестидесяти секунд в мой организм не поступит порция горячего чая и чего-нибудь хрустящего, я рискую безвременно угаснуть во цвете лет. Не надеясь на обманчиво-солнечное калифорнийское небо, я поглубже закутался в свое пальто и уныло поплелся в ближайшее кафе, где и отведал некую субстанцию, которую в тех диких краях именуют завтраком. Местный повар явно питал к человечеству застарелую кровную месть.
Зато на обратном пути я наконец почувствовал то самое деликатное, я бы даже сказал, покаянное утро. Знаете, из тех утр, когда Лос-Анджелес, образно говоря, приподнимает свой помятый шелковый цилиндр и мучительно, со стоном пытается вспомнить, что именно он творил накануне. Солнце уже вовсю заливало бульвары щедрым, кинематографическим глянцем. Однако местное бродяжническое сословие, живописно расположившееся на окрестных газонах, всё еще периодически вздрагивало всем телом. Судя по всему, призраки и вампиры прошедшего Хэллоуина нанесли их хрупкой душевной организации такой колоссальный урон, который теперь невозможно было восполнить ни одним бесплатным супом от Армии Спасения!
Похмелье мегаполиса — весьма прискорбное зрелище, скажу я вам. Атмосфера коллективного раскаяния часто уступает по масштабам лишь ночному веселью. Но воздух при этом бодрил, как хороший ледяной душ после пяти порций сухого «Мартини». Я подошел к стеклянной двери нашего подъезда, отчаянно зажмурившись: утреннее солнце, словно назойливый репортер таблоида, принялось безжалостно пускать мне в глаза слепящих зайчиков, обнажая легкую грусть. Запахнув поплотнее пальто и слегка поеживаясь от утренней свежести, я уже взялся за ручку двери, предвкушая спасительный покой, как вдруг...
В этот судьбоносный миг, когда я был готов скользнуть в тень вестибюля, у самого тротуара с легким, паническим визгом затормозило такси. Это было не одно из тех бездушных беспилотных чудовищ роботизированного века, утыканных зловещими вращающимися шестеренками и камерами, от которых у любого честного джентльмена мороз идет по коже. Нет! Это был старый добрый, раздолбанный кэб с живым, изможденным и глубоко несчастным водителем за рулем, чья физиономия в то утро решительно не нуждалась в хэллоуинском гриме.
Задняя дверца этого шарабана распахнулась, и на асфальт буквально выпорхнуло очаровательное создание. Девушка, надо признать, была из тех сокрушительных инженю, при виде которых у половины золотой английской молодежи разом отнялся бы язык, а вторая половина немедленно побежала бы скупать акции ювелирных магазинов. На вид ей было около двадцати шести — безупречно стройная блондинка с пропорциями, способными вызвать одобрительный вздох у самого придирчивого греческого скульптора.
Оценивать эти самые пропорции мне было чрезвычайно легко. Дело в том, что одежда на прекрасной незнакомке... практически отсутствовала! Ее хэллоуинский костюм, призванный, судя по обрывкам замысла, изображать невинную сельскую пастушку, состоял из нежно-голубой ткани в мелкую клетку. Однако материи у портного, очевидно, было в обрез — видимо, парень сильно задолжал за аренду мастерской. Весь ансамбль сводился к легкомысленной юбочке длиной от силы сантиметров в восемнадцать и крошечному наплечному топу, который держался исключительно на честном слове и калифорнийском оптимизме. Образ завершали изящные бежевые сапожки до середины щиколотки.
Это была весьма минималистичная интерпретация пасторальной темы, джентльмены. Костюм смотрелся великолепно, но неужели ей не холодно?! Я мысленно содрогнулся от чистого, незамутненного сострадания. Каково этой бедняжке прямо сейчас, на пронзительном голливудском сквозняке? И уж тем более вчера вечером, когда весь карнавал был так безжалостно подмочен унылым ливнем?
Впрочем, размышлял я, пока она грациозно преодолевала расстояние от машины до тротуара, юную пастушку наверняка согревали накануне со всей возможной тщательностью. В подобном облачении пережить октябрьскую ночь иначе решительно невозможно. Ее верные спутники, без сомнения, проявили истинные чудеса заботы: вливали в нее пинту за пинтой какого-нибудь ядреного американского горячительного и с чисто научной точностью отслеживали малейшие колебания температуры. Словом, пока она шла, мой изобретательный разум с ходу набросал не менее восьми различных способов спасения этого хрупкого цветка от калифорнийских заморозков, причем все восемь, к стыду моему, не прошли бы цензуру даже в портовом кабаке!
Бедняжка между тем уверенно шагала прямо в мою сторону, цокая сапожками по мокрому асфальту. «Неужели она в мой подъезд?» — пронеслось в голове, и мой пульс сделал легкий, но весьма отчетливый скачок, какой бывает у азартного джентльмена при внезапном приближении крупного выигрыша в лотерею.
Прелестное создание смущенно смотрело себе под ноги, что придавало всей ее фигуре весьма трогательный, я бы даже сказал, сиротливый вид. Однако, когда она на секунду вскинула глаза, я успел оценить безупречную гармонию ее лица. Черты были на редкость правильными, но особое внимание привлекал чуть волевой, выступающий вперед подбородок — истинно американский тип красоты, который всегда немного пугает нас, хрупких европейских пижонов, скрытой угрозой тотального матриархата. Было в этой полураздетой пастушке удивительное сочетание: вызывающая, карнавальная распущенность наряда и вместе с тем врожденная, царственная грациозность каждого движения, словно она сошла не с заднего сиденья лос-анджелесского кэба, а прямо из позолоченной рамы шедевра Гетти-центра!
Я встретил ее взгляд и, изобразив на лице смесь безупречной придворной галантности и глубочайшего почтения, распахнул перед ней тяжелую стеклянную дверь подъезда. На мгновение она помедлила, словно взвешивая, стоит ли доверяться незнакомцу в столь ранний час, но затем элегантно кивнула и скользнула внутрь. Я последовал за ней шаг в шаг — и тут же, без секунды промедления, осознал истинную причину ее мимолетного замешательства!
Видите ли, если с фронта ее пастушья юбочка казалась легкомысленным текстильным недоразумением, то вид с тыла наглядно доказывал, что эта девица пала жертвой бескомпромиссного калифорнийского минимализма. Моему взору открылась панорама такой величественной пластической красоты, при виде которой великий Рембрандт ван Рейн немедленно схватился бы за кисть, позабыв о своих голландских селедках, а Тулуз-Лотрек с восторженным писком бросился бы за мольбертом, чтобы сочинить новую афишу для «Мулен Руж». Это было зрелище, способное в одночасье разрушить основы любого викторианского воспитания.
Мы зашли в холл, и дверь за нами с тяжелым стуком захлопнулась, отрезав нас от внешнего мира. Откровенно говоря, всё это решительно нарушало кодекс истинного джентльмена. Я вовсе не из тех низких, порочных натур, что пропускают леди вперед исключительно ради того, чтобы пожирать глазами ее тыловые укрепления. Но раз уж капризная судьба сама распорядилась подобным образом, отстать на пару шагов и на пяти ступенях вестибюля по достоинству оценить всю глубину ее эстетического грехопадения было бы не просто глупо, но и в высшей степени несправедливо по отношению к трудам калифорнийских швейных фабрик! Красотка смело двинулась вверх по лестнице, и тут тайное окончательно стало явным. Выяснилось, что под клетчатым мини-шедевром скрывались маленькие пастушеские трусики невинного белого цвета, чьи легкомысленные кружева кокетливо выглядывали из разреза между бедрами.
Не оглядыаясь, но, очевидно, спиной чувствуя мой завороженный взгляд, незнакомка попыталась спасти остатки приличий. Как истая леди, она сделала попытку оправить юбку пониже одной ладонью. О, лучше бы она этого не делала! Ткани, как я уже отмечал, категорически не хватало для маневра, и благородное намерение обернулось таким умопомрачительно чувственным жестом поглаживания по бедру, что у меня мгновенно закружилась голова, а остатки здравого смысла покинули мою черепную коробку, как зрители покидают скучный спектакль до финала! Мы поднялись по ступеням к лифту, и градус напряжения достиг абсолютного апогея...
Она с видом Наполеона перед Аустерлицем протянула ладонь и нажала кнопку вызова. Но капризный калифорнийский механизм, как это всегда бывает в Лос-Анджелесе, не спешил являться на зов. Лифта на месте не оказалось. В холле воцарилась та самая звенящая тишина, которая обычно предшествует либо объявлению мировой войны, либо крупному семейному скандалу у Лорда-канцлера.
Воспользовавшись паузой, прекрасная пастушка медленно повернулась и посмотрела на меня в упор. В ее глазах горел совершенно отчетливый, безмолвный и чертовски прокурорский вопрос: «Ну и как тебе, любезный джентльмен, то зрелище, которое ты только что имел удовольствие лицезреть на лестнице?»
Попавшись с поличным, я повел себя как истинный, породистый выпускник Оксфорда — то есть понуро опустил взгляд и принялся с величайшим, прямо-таки научным интересом изучать носки собственных ботинок. Ситуация была критической. Не мог же я ответить ей честным взглядом: «О, моя дорогая леди, я видел практически всё, включая те дивные белые кружева, и это было абсолютно, грандиозно потрясающе!» Кодекс приличий строго требовал держать лицо, даже если твое сердце в этот момент отбивало яростную чечетку. И тут она заговорила.
Боже! Едва первый звук сорвался с этих очаровательных губ, как я мысленно воздел руки к небу. Это была та самая неподражаемая, зубодробительная американская речь современных юных леди, при встрече с которой любой благовоспитанный британец мгновенно чувствует себя глухонемым иностранцем. Мало того, что средний подданный короны способен разобрать в этом пулеметном потоке звуков едва ли одно слово из пяти, так еще и сам стиль подачи информации удивительным образом напоминал начальную школу где-нибудь в глуши Огайо.
Слушая ее, я невольно задался вопросом: да кто же, во имя всего святого, учит этих нежных созданий общаться? Где, спрашивается, та вековая девичья кротость, о которой писали в старинных романах, и куда испарилась пастушечья нежность, столь логичная при ее нынешнем ультракоротком гардеробе? Вместо этого передо мной стояла хрупкая блондинка, извергающая слова с ораторскими замашками заправского диктатора на латиноамериканском митинге! Казалось, еще секунда — и она потребует от меня немедленной безоговорочной капитуляции и ключей от Тауэра.
В самый первый момент, признаться, спасительный инстинкт самосохранения шепнул мне, что вся эта громоподобная тирада предназначалась вовсе не моему скромному лицу. В наши дни, когда у каждого первого из ушей торчат эти крошечные белые эйрподсы, джентльмен никогда не может быть уверен до конца — беседуют ли с ним лично, или на расстоянии в три тысячи миль распекают какого-нибудь несчастного маклера на Уолл-стрит. Я искренне надеялся, что она просто кричит далекому другу, а коварное подъездное эхо раздувает ее голос до размеров шквального шторма. Однако, заставив себя приподнять глаза от ботинок, я тут же похоронил эту хрупкую надежду. Она смотрела прямо на меня. Ее пристальный, немигающий взгляд прошивал меня насквозь, как инспектор — сомнительную накладную!
Лос-анджелесское эхо умолкло, стрелы были пущены лично в мою грудь, и ситуация неумолимо требовала ответных действий. Но что, во имя всех святых, нужно отвечать в подобных обстоятельствах? Каковы правила хорошего тона при общении с полураздетыми пастушками на рассвете в калифорнийском подъезде после бурного Хэллоуина? Пожаловаться на вчерашний нескончаемый дождь, испортивший праздник? Галантно похвалить ее кружевные трусики? Спросить адрес ее портного, чтобы поинтересоваться, куда он дел остальную ткань? Ни одна мысль не казалась удачной. Мой верный язык, обычно столь живой и подвижный в барах, намертво прилип к небу, оставив меня на растерзание этой решительной блондинке.
Когда положение казалось окончательно потерянным, на сцену вышла моя хваленая, чистокровная способность к импровизации! Мой разум, сделав отчаянное сальто-мортале в поисках достойного ответа, выдал решение такой первобытной мощи, что ситуация мгновенно перешла под мой абсолютный, как мне тогда казалось, контроль. Глядя прямо в ее бездонные глаза — которые, кстати, при ближайшем рассмотрении оказались глубокого карего цвета, что довершало этот убойный контраст с блондинистыми кудрями — я с самым невозмутимым видом произнес: «Привет!»
Боже правый! Можно ли было в данной обстановке выдумать что-то еще более оглушительно, космически идиотское?! О нет! Оксфордский словарь и многовековая история британской дипломатии вряд ли смогли бы предложить фразу, более неуместную для утренней беседы с леди. Это было сродни тому, как если бы премьер-министр на заседании парламента вместо тронной речи вдруг взял и промяукал. Я замер, ожидая, что этот волевой американский подбородок сейчас двинется вперед и меня просто сотрет в порошок.
Но произошло иное — прелестная пастушка восприняла мое «Привет!» совершенно без тени улыбки, но с тем внезапным, глубоким интересом, какой ученый-энтомолог проявляет к редкому, чудом выжившему виду калифорнийского навозного жука. Незнакомка принялась изучать мое лицо в точности по тем методикам, которые щедро рассыпаны в психологических бестселлерах на тему «Как влюбить в себя джентльмена за тридцать секунд». Схема была классической, отработанной до автоматизма: сначала ее взор впился в мой левый глаз, затем плавно переместился в правый, после чего совершил многозначительную посадку на мои губы. Я, надо признать, поймал этот гипнотический взгляд буквально за руку и, ведомый законами мужского тщеславия, наверняка проделал бы с ней аналогичный фокус. Но увы! Мой собственный мятежный взор упорно, с неодолимой гравитацией падающего яблока Ньютона, соскальзывал вниз — туда, где сиротливо сияла нижняя кромка ее восемнадцатисантиметровой юбочки.
И тут она вдруг произнесла: «Ты не говоришь по-английски?» О чудо! Весь напор диктатора на латиноамериканском митинге куда-то бесследно испарился. Прелестное создание словно легким движением руки переключило регистр на панели управления, и голос ее зазвучал почти по-человечески. «И да, и нет», — ответил я, продемонстрировав ту утонченную туманность формулировок, которой так славятся британские дипломаты, когда их окончательно припирают к стенке на международной конференции.
В это мгновенье двери лифта с мягким футуристическим вздохом наконец распахнулись, и мы шагнули внутрь этой вертикальной коробочки. Прекрасная пастушка украдкой посмотрела на меня через плечо, после чего вытянула изящный пальчик и решительно нажала цифру «7» — верхний этаж, где, как известно, воздух чище, а арендная плата способна довести до мгновенного инфаркта любого зажиточного дядюшку.
Я не стал нажимать никаких кнопок. Мой собственный этаж в этот миг потерял всякое значение для мировой истории; выбор этой леди устраивал меня на все сто процентов. Двери сомкнулись, отрезав нас от прохладного лос-анджелесского утра, и лифт плавно помчал нас прямиком в калифорнийские небеса. Мы стояли в этой уютной кабине плечом к плечу, почти касаясь друг друга руками — я в своем благопристойном пальто, и она, укрытая от сурового мира лишь восемнадцатью сантиметрами клетчатой ткани и своей непоколебимой американской уверенностью. Атмосфера сгустилась до такой степени, что грозила превысить максимальную грузоподъемность кабины!
И тут я пошел в атаку! «Видите ли, — мягко проговорил я, придав голосу бархатные нотки заправского лондонского волокиты, — после нашей мимолетной, но столь ослепительной встречи я, пожалуй, буду вынужден самым радикальным образом изменить порядки на своем калифорнийском ранчо. Я немедленно велю всей прислуге, от экономки до конюхов, перейти исключительно на такой гардероб, как у вас. Это, несомненно, поднимет производительность труда до невиданных высот». Я сделал гроссмейстерскую паузу, позволив этой мысли красиво воспарить под потолком лифта, а затем вздохнул с легкой, едва уловимой грустью: «Но есть одна крошечная заковыка…»
Интрига была заброшена с виртуозностью опытного нахлыстовика! Красотка, как я и рассчитывал, моментально заглотила наживку. Ее бровь слегка приподнялась, а в глазах вспыхнул живейший интерес. «Какая?» — зацепилась она, окончательно позабыв про свой недавний командирский тон.
— Дело в том, — медленно, с весомостью заправского портного с Сэвил-Роу произнес я, — что для достижения идеального результата мне решительно необходимо снять точные мерки и сделать пару подробных фотоснимков вашего костюма. Я меньше всего на свете хотел бы показаться навязчивым или бестактным, но если вы позволите мне этот крошечный профессиональный каприз…
Тут лифт с торжественным звяканьем замер, и его раздвижные двери явили нам седьмое небо. Она сделала грациозный шаг наружу, и я, разумеется, не отставал ни на дюйм. Мы очутились на просторной открытой веранде верхнего этажа. Перед нами раскинулся роскошный внутренний дворик, утопающий в сочной тропической зелени — растрепанные пальмы лениво покачивали веерами, а снизу исходил ароматами какой-то экзотический жасмин. Но подлинный триумф калифорнийского пейзажа ждал нас впереди: там величественно высились Голливудские холмы, а в утреннем золотом солнце ослепительно сияли гигантские белые буквы HOLLYWOOD — главный и непреклонный символ этого безумного города. Картина была достойной финала хорошего киномюзикла! Декорации Нового Света часто грешат чрезмерной театральностью.
Дива повернулась и посмотрела мне прямо в лицо — на сей раз с той тонкой, едва уловимой иронией, которой калифорнийские барышни сбивают спесь с чересчур предприимчивых джентльменов. Ее взгляд скользнул по моему пальто, задержался на Голливудских холмах и вернулся обратно. «Конюхи в клетчатых мини… Какая забота о прислуге, Эбенезер эсквайр, лендлорд калифорнийских ранчо. Продолжай, я вся внимание», — с непередаваемым лукавством произнесла она. Похоже, моя легенда о бескрайних пастбищах и стадах, разгуливающих в кружевных пастушеских нарядах, трещала по всем швам, но, судя по ее выражению лица, швы эти были ей скорее симпатичны.
— Знаешь, — произнес я, придав голосу ту особую, доверительную мягкость, с которой джентльмены обычно предлагают дамам совершить легкое безрассудство, — это невероятно длинная история. Совершенно не для беглого смол-тока у дверей лифта. Я мог бы развернуть ее перед тобой во всех красках и декорациях. Как насчет того, чтобы переместиться ко мне? Обещаю чашечку отличного кофе, да и кое-что покрепче у меня определенно найдется.
Она на секунду отвернулась, устремив задумчивый взгляд на лениво покачивающиеся пальмы. На ее прелестных губах заиграла ухмылка, от которой у любого приличного викария разыгрался бы приступ подагры.
— Я люблю покрепче, — обронила она с легким смешком. Затем пастушка снова повернулась ко мне, и ее карие глаза блеснули чистейшим азартом. — Но только давай лучше у меня. Тебе ведь, помнится, до зарезу нужны фотографии моего наряда? У меня в квартире найдется решительно всё необходимое для первоклассной фотосессии. И, пожалуй, даже для полноценного артистического пленэра.
Мое сердце сделало радостный кульбит! Калифорния, что ни говори, была определенно прекрасным местом, а хэллоуинские традиции американских пастушек заслуживали самого пристального научного изучения. Мы вступили на зыбкую почву, где утонченный стиль старой доброй Англии столкнулся с калифорнийским зноем.
С этого момента пути назад для Эбенезера, калифорнийского плантатора волею судеб, определенно не было.
Мы пересекли залитую утренним солнцем веранду седьмого этажа, и прелестное создание, ни на секунду не растеряв своей царственной грации, поколдовало над кодовой панелью двери. Раздалось тихое, футуристическое жужжание электронного замка — звук, в котором моему воспаленному воображению почудился не столько визит трудолюбивой пчелы, сколько щелчок взводимого курка в деликатной дуэли нервов.
— Заходи, плантатор! — обронила дива через плечо.
Я переступил порог. Первое, что бросалось в глаза в этой калифорнийской обители — ее размеры, находившиеся в вопиющем противоречии с королевскими замашками хозяйки. Перед нами раскинулась типичная лос-анджелесская студия площадью от силы в тридцать квадратных метров. Стены сияли той стерильной, безупречной белизной, какая бывает разве что в операционных или в галереях современного искусства, а минималистичная мебель цвета венге создавала строгий, почти графичный контраст, словно весь интерьер был нарисован углем на скорую руку. Абсолютная пустота пространства намекала на то, что хозяйка либо исповедовала крайнюю форму дзен-буддизма, либо въехала сюда всего четверть часа назад.
Прямо напротив входной двери притаился крошечный французский балкончик. Сквозь его чисто вымытые стекла вовсю пробивалась сочная, растрепанная зелень нашего общего внутреннего двора.
Однако подлинным композиционным центром этого скромного королевства, безжалостно забиравшим на себя сто процентов зрительского внимания, была кровать. Она была невероятно, вызывающе низкой и обладала такими поистине колоссальными, циклопическими размерами, будто предназначалась исключительно для съемок масштабных исторических эпопей эпохи золотого синематографа. На этом бескрайнем ложе, казалось, могла бы с комфортом разместиться не то что хрупкая пастушка со своими овечками, а целая футбольная команда вместе с тренером, запасными игроками и группой поддержки.
Дверь за моей спиной закрылась с едва слышным щелчком, окончательно отрезав нас от прохладного утреннего города. Я стоял посреди белых стен в своем плотном, благопристойном пальто, чувствуя себя памятником европейскому консерватизму, в то время как она уже грациозно сбросила бежевые сапожки у порога и повернулась ко мне с видом хозяйки, готовой диктовать условия этого артистического пленэра.
— Я налью вина, а ты снимай пальто. Вешалка вон там, — прелестное создание кивнуло в сторону угла, где сиротливо притаился кованый рожок для одежды.
Я замер, застегнутый на все пуговицы своего плотного честерфилда. Белое вино? Так рано? Деликатным утром после разрушительного Хэллоуина? Мой консервативный европейский разум, воспитанный на строгих гастрономических канонах, немедленно забил в набат. Помилуйте, но ведь пить белое вино без должного сопровождения из кубика выдержанного чеддера, грозди муската или, на худой конец, филе благородной калифорнийской рыбы — это же форменное преступление перед человечеством! Это всё равно что играть в крикет без биты или явиться на королевский прием в пижаме. Однако хозяйка триумфальной кровати, похоже, не собиралась утруждать себя поисками штопора для сырной тарелки.
— Э-э... моя дорогая леди, — мягко проговорил я, пытаясь вернуть ситуацию в русло цивилизованного смол-тока, — а есть ли у нас чем, так сказать, сопроводить этот дивный нектар? Обычай деликатно намекает хотя бы на скромную галету.
Блондинка медленно повернулась, держа в тонких пальцах две хрустальные чаши, в которых уже весело поблескивало утреннее калифорнийское солнце. На её губах снова заиграла всё та же ухмылка.
— Есть, — отрезала она с той непробиваемой уверенностью, против которой у хрупких европейских пижонов нет абсолютно никаких аргументов. — Мы сопроводим вино медленным танцем.
В этот момент я окончательно понял, что в Калифорнии функции чеддера и галет возложены на совершенно иные, куда более динамичные пластические формы. Однако, сухое белое вино под аккомпанемент лирической хореографии посреди студии в тридцать квадратных метров — этого не могли предвидеть ни Вудхаус, ни Джером. Сюжет окончательно сорвался с тормозов, и я принялся медленно, словно рыцарь, снимающий доспехи перед казнью, расстегивать пальто.
— Давно не танцевал, — пробурчал я, чувствуя, как моё благопристойное европейское воспитание делает последнюю слабую попытку отбрыкаться от утреннего вальса.
Прелестное создание недоверчиво покосилось на меня поверх хрустального бокала, и мне пришлось срочно разворачивать тяжелую артиллерию:
— Понимаешь, какая досада… У меня этажом ниже, проживает один почтенный старичок. Отставной сержант королевской морской пехоты. У него, надо признать, скопилась масса претензий к современному миру, но страсть как он не любит именно медленные танцы. Физически их не переносит. Стоит ему только заслышать сверху первые деликатные па, как он тут же, без секунды промедления, принимается яростно стучать своим наградным браунингом о батарею центрального отопления. Старая закалка, ничего не попишешь. С тех пор у меня развился деликатный психологический барьер. Каждый раз, когда я пытаюсь изобразить что-то сложнее обычного марша, мне чудится грохот крупного калибра.
Пастушка на секунду замерла, переваривая этот военно-морской пассаж, а затем залилась таким искренним, звонким смехом, что её клетчатая юбочка совершила ещё одно легкомысленное мимолетное движение. Опасный командирский тон окончательно капитулировал перед оксфордским абсурдом.
Воспользовавшись этой тактической победой, я галантно принял бокал с вином и, бросив взгляд на гигантское ложе звезды синематографа, поинтересовался:
— А у тебя кто обитает в нижних сферах? Не помешаем ли мы почтенным калифорнийцам в это благословенное утро воскресенья?
Лифт, как мы помним, вез нас на седьмое небо, и вопрос о том, какие именно силы караулят под нами на шестом этаже этого лос-анджелесского улья, приобретал для плантатора первостепенное значение.
— Здесь внизу сейчас никто не живет, — сказала она, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались обе ноги. — Так что мы можем совершенно не сдерживаться. Можем медленно танцевать как доисторические животные — с топотом, уханьем и молодецким свистом.
С этими словами калифорнийская пастушка решительно потянулась к своему смартфону и запустила медленный каприз на аудиосистеме. Из динамика полились тягучие звуки оркестра, ведомые винтажными, слегка бутафорскими скрипками, а следом раздался меланхоличный женский голос.
Я залпом, до единой капли, осушил свой хрустальный бокал, заставив консервативные британские приличия окончательно замолчать, решительно обнял прекрасную пастушку за её легкомысленную клетчатую талию и медленно закружил по комнате.
Она тут же, без секунды замешательства, обвила мою шею теплыми руками. Её голова уткнулась мне куда-то в плечо, и мы принялись методично, с грацией двух влюбленных мамонтов, вытаптывать калифорнийский ламинат под аккомпанемент хриплого женского вокала. Винные пары приятно туманили мозг, утреннее голливудское солнце ласкало наши спины, и ничто, решительно ничто не предвещало стремительного крушения этой пасторальной идиллии.
Круг за кругом мы, как астероид, приближались к тому самому ложу звезды синематографа. Чисто ради поддержания светской беседы, я приглушенно спросил над ее ухом:
— Божественно. А кто это поет?
Прекрасная незнакомка чуть откинула голову и улыбнулась:
— Это Мэдисон Бир.
Слова «Мэдисон Бир» подействовали на мой затуманенный вином разум как ушат ледяной воды из Темзы. В ту же секунду меня словно прошило разрядом в десять тысяч вольт. Мир вокруг замер, а ледяное шардоне в моем желудке мгновенно превратилось в сухой кусок гранита.
Мэдисон Бир! Черт возьми! Та самая Мэдисон Бир! Принцесса современного ритм-н-блюза, которая, по авторитетному мнению всей мыслящей спортивной Америки, прямо сейчас методично и безжалостно уничтожает карьеру бедняги Джастина Херберта — окольцованного ею многомиллионного квотербека «Лос-Анджелес Чарджерс»! Этот новый союз звездного спортсмена и поп-иконы, как обычно, обреченный на провал...
Внезапно, сквозь сиропные переливы вокала, в моем сознании титаническим сдвигом всплыла страшная, апокалиптическая мысль: в моем электронном кошельке, в недрах смартфона, зажатый между купоном на скидку в кофейню и картой лояльности автомойки, в нетерпении трепыхался дефицитный билет на бескомпромиссное лос-анджелесское футбольное дерби — «Рэмс» против «Чарджерс»!
Черт! Черт! Черт! Только не это!
Как я мог забыть, что час игры должен наступить через сто двадцать минут? Это же две ничтожные, стремительно тающие в бокале шардоне миллисекунды по меркам местных пробок!
О Боже! Как же быть?! Там, на SoFi Stadium, одиннадцать здоровенных, упакованных в пластиковую броню гладиаторов «Рэмс» уже наверняка растирали тела финалгоном, готовясь во имя калифорнийского солнца и спортивных рейтингов втоптать Джастина Херберта в синтетический газон. А я — законный обладатель трибунного места на пятом ярусе, человек, который должен был лично кричать квотербеку всё, что думаю о его пасах, — стою посреди тридцати метров стерильного ламината, прижимая к груди восемнадцать сантиметров клетчатой ткани и вытаптывая палеолитический вальс под завывания той самой женщины, которая этого Херберта и сглазила!
Романтический туман вымело из моей черепной коробки с такой скоростью, словно туда запустили промышленный вентилятор. Ситуация мгновенно приобрела масштаб деликатной международной катастрофы. Мне срочно, решительно и жизненно необходимо было объявлять эвакуацию с этого седьмого неба. Но как сделать это, не нанеся смертельного оскорбления американскому матриархату в лице пастушки с волевым подбородком?!
Каким образом, скажите на милость, приличный человек может дезертировать с артистического пленэра, на который он буквально пять минут назад напрашивался с упорством голодного волка?
Ситуация, надо признать, была аховая. Секунду назад я изображал из себя тонкого ценителя пасторальных узоров и швейного искусства Калифорнии, а теперь должен был либо заявить этой богине: «Знаешь, крошка, твои белые кружева — это, конечно, триумф пластики, но здоровые мужики, пинающие кожаную дыню в Инглвуде, сейчас интересуют меня гораздо сильнее», либо изобрести предлог такой дипломатической мощности, чтобы он не выглядел как прямое оскорбление её женского тщеславия. Обидеть американскую женщину в её собственных владениях — это, я вам скажу, верный способ моментально протестировать скорость работы местных экстренных служб. И, судя по её стальной хватке на моей шее, полиция Голливуда приехала бы как раз к выносу моего бездыханного, но прилично одетого тела.
Пока скрипки Мэдисон Бир продолжали пилить мои натянутые нервы, я судорожно пытался перебрать в уме все известные человечеству уважительные причины для экстренного побега от полуголой нимфы. Внезапный приступ аппендицита? Она вызовет скорую быстрее, чем я успею охнуть. Нападение марсиан на Голливудские холмы? В этом городе такое могут принять за обычные съемки нового блокбастера и попросить не загораживать вид.
Мой разум, подстегиваемый тиканьем часов, которые неумолимо приближали к стартовому свистку, заметался в черепной коробке, как пойманный в сачок шмель. Сказать, что у меня внезапно разболелась бабушка в Ливерпуле? Слишком банально. Заявить, что я вспомнил про невыключенный утюг на своем вымышленном ранчо? Она проверит мой соцсеть, признанная в РФ экстремистской быстрее, чем я успею добежать до порога, и обнаружит, что из всего скота у меня в наличии имеется только несчастный норвежский лесной кот шоколадного цвета.
Или, может быть, упасть на колени и заявить, что под сиропные звуки Мэдисон Бир во мне проснулся дух древнего предка-миссионера, и я обязан немедленно бежать на перекресток Трассы 66, чтобы раздавать бесплатный суп пострадавшим от Хэллоуина бродягам?
Ни одна мысль не выдерживала даже секундного столкновения с этим прокурорским взором пастушки. Часы неумолимо отсчитывали секунды. Херберт на стадионе SoFi уже наверняка тягостно переживал вынужденную разлуку со своей нареченной, а я всё еще продолжал топтаться на ламинате, лихорадочно соображая, как совершить этот дипломатический прыжок века. Каждое мгновенье промедления грозило обернуться тем, что Рэмс забьют свой первый тачдаун без моего чуткого трибунного надзора.
— Милая леди, — проговорил я, деликатно замедляя наш доисторический шаг у самого края кровати, — а известно ли твоей прелестной головке, кто именно числится законным женихом этой самой Мэдисон Бир, чей хриплый вокал так чарующе терзает наши уши?
Пастушка на секунду замялась, в её глазах промелькнула тень сомнения. Воспользовавшись этой театральной паузой, я нанес оглушительный дипломатический удар:
— Я помогу. Это Джастин Херберт. Тот самый джентльмен, с которым у меня сегодня назначено свиданьице ровно через два часа на SoFi Stadium. И если я, упаси боже, опоздаю на это рандеву, его контракт на двести пятьдесят миллионов долларов треснет, как рождественский крекер!
Дива замерла, но вовсе не от священного трепета перед НФЛ. Её волевой американский подбородок мгновенно налился сталью, а в глазах отразился такой суровый скепсис, с каким окружной судья слушает признания серийного взломщика. Она открыла было рот, чтобы выдать мне всё, что она думает о британской наглости, но я не дал ей этой стратегической секунды. В плутовском ремесле главное — это напор!
— Посему, — рявкнул я, деликатно, но с силой отцепляя её теплые пальцы от своей шеи, — отечество в опасности! Лос-Анджелес мне этого не простит!
— Какой к черту Херберт, Эбенезер?! А пленэр?! — хищно выдохнула пастушка, делая шаг вперед, и её кружева угрожающе колыхнулись.
— Пленэр переносится на неопределенный срок! — отрезал я и, совершив кавалерийский прыжок к кованому рожку, вцепился в свой плотный честерфилд.
Я влез в рукава с такой скоростью, с какой пожарные спускаются по столбу во время пятибалльного пожара. Сзади уже доносились первые раскаты калифорнийского гнева, но оксфордский эсквайр уже летел по коридору. Я буквально рухнул в открывшиеся двери лифта, судорожно нажимая на кнопку закрытия панелей, пока клетчатая пастушка не нагнала меня с кочергой наперевес. Капризный голливудский сюжет был окончен, я вырвался на волю, тяжело дыша и сжимая в руке телефон с Apple Wallet.
***
За что я искренне готов воздать хвалу калифорнийским хайвеям, так это за их поразительное, прямо-таки джентльменское равнодушие к радарам скорости. В моменты, когда стрелка часов безжалостно мчится вперед, а вы столь же беспощадно отстаете от графика, это отсутствие электронных ищеек кажется истинным благословением небес — разумеется, если дорожная фортуна не решит согнать на асфальт все телеги штата.
Воскресный трафик, надо признать, благоприятствовал, и верный «Линкольн» доставил мою драгоценную персону к стадиону в Инглвуде в течении часа.
А дальше началась сущая драма: отчаянная попытка приткнуть этот сухопутный крейсер хоть куда-нибудь, лихорадочный кросс трусцой через так называемую Розовую парковку и, наконец, погружение в пучину тейлгейтинга.
Вы, почтенные джентльмены, разумеется, имеете представление о том, что такое тейлгейтинг? О, это совершенно упоительное, феноменальное действо, способное довести до экстаза любого антрополога!
Смысл действа сводится к тому, что за 5 часов до игры около тысячи владельцев впечатляющих пикапов съезжаются в одну точку пространства и паркуются столь плотно, будто от этого зависит спасение их душ. Едва заглушив моторы, эти почтенные судари и леди облачаются в одинаковые командные майки и немедленно извлекают на свет божий три вещи: монументальную палатку, портативный мангал и аудиосистему мощностью в небольшую электростанцию.
Дальнейшее поддается описанию лишь с трудом. Палатками заполняют пространства между пикапами. Мангалы заряжаются котлетами для бургеров, и над парковкой повисает такой плотный сизый смрад, что сквозь него едва ли бы пробился сверхъяркий металлогалогенный маяк. Одновременно с этим аудиосистемы — и ваша собственная, и две соседские в ярде справа и слева — врубаются на полную громкость. Происходит то, что физики, вероятно, назвали бы акустической катастрофой. Басы бьют в грудную клетку с силой племенного быка, а барабанные перепонки присутствующих катапультируются в первые же три минуты.
Вести светскую беседу в этой какофонии решительно невозможно. Если вы захотите осведомиться у соседа о видах на урожай или, скажем, о его отношении к секвестру бюджета штата Айдахо, вам придется орать прямо ему в ухо, рискуя охрипнуть на пару недель. Впрочем, никто и не пытается разговаривать. Одурманенная угарным газом и запахом паленого жира толпа находит иное утешение: все радостно поглощают пронзительно дешевое пиво и самозабвенно прыгают под музыку, пока колени не начнут выгибаться в обратную сторону.
Масштаб этого безумия поистине библейский. Теперь, я полагаю, вам окончательно понятна причина одного сугубо орнитологического феномена: почему в дни матчей все птицы Инглвуда в панике снимаются с насиженных мест и на крейсерской скорости улетают в соседние штаты, предпочитая капризы тамошнего климата этому триумфу людского веселья.
Прорвавшись сквозь кордоны тейлгейтинга, я очутился в самой чаше SoFi Stadium. И тут же замер, осознав, что стал свидетелем поистине эпического противостояния: генерального сражения между человечеством и едой.
Надо признать, еда явно превосходила нас числом, но человечество компенсировало этот тактический просчет исключительным нахрапом и невероятной отвагой челюстей. Все подтрибунные ярусы являли собой зрелище колоссального, я бы даже сказал, агрессивного буфета. Редкий джентльмен или леди не сжимали в руках, точно фамильные реликвии, картонные боксы с истекающими жиром бургерами и необъятные коробки с пиццей. Те же несчастные, у кого в руках по какому-то недоразумению не оказалось этого гастрономического реквизита, хищно облизывались и с ловкостью загнанных хорьков устремлялись на поиски новой очереди к раздаточным кассам.
Фуршетные столики заполонили все свободные пространства с такой неумолимой плотностью, с какой противотанковые ежи когда-то украшали поля Нормандии. Никакого маневра для благородного променада — сплошная полоса препятствий из кетчупа и горчицы.
Однако истинный триумф инженерной мысли ждал меня впереди. Местные архитекторы, эти утонченные знатоки человеческих слабостей, умудрились спроектировать на каждом ярусе специальные площадки. Там можно было с комфортом стоять у стола, церемонно разложив перед собой весь этот триумф фаст-фуда, и одновременно краем глаза наблюдать за тем, что суетливые атлеты на поле называют «игрой». Должен признаться, сие архитектурное новшество поразило мое воображение куда сильнее, чем хваленый круговой экран, сияющий под самыми сводами этой кулинарной цитадели. Экран — это всего лишь пиксели, в то время как здесь вершилась подлинная история человеческого аппетита.
Знаете, созерцание спортивных состязаний порой открывает такие бездны человеческого духа, перед которыми блекнут подвиги древних спартанцев. Причем частенько эти бездны далеки от футбольного поля.
Моим соседом слева оказался некий юноша бледный со взором горящим — тщедушный провизор, чья хрупкая конституция безошибочно выдавала в нем жертву многолетней кабинетной тирании. Очевидно, совершив дерзкий побег из аптечного плена, он опоздал к началу и материализовался в проходе лишь к середине второй четверти. Однако явился он не с пустыми руками. В его объятиях, словно младенцы, покоились две увесистые коробки, источавшие яростный аромат фастфуда, чипсов и лапши быстрого приготовления.
Казалось бы, джентльмен обеспечил себе безбедное существование до финального свистка. Но едва команды перешли в двухминутное нападение — момент, когда нормальный человек боится лишний раз моргнуть, — мой фармацевтический атлет совершил тактический маневр. Покончив с содержимым коробок, он услышал внутренний зов и отважно ринулся вниз по ступеням, чтобы триумфально возвратиться, балансируя двумя банками пенного эля и дымящейся пиццей.
В разгар третьей четверти история повторилась, но уже в масштабах подлинной греческой трагедии. Юноша снова исчез и вернулся, неся перед собой нечто грандиозное. Это был коржик. Но, милостивые государи, какой коржик! По своим скромным габаритам он вполне мог бы соперничать с мексиканским сомбреро среднего размера. Где, скажите на милость, в разгар футбольного матча можно раздобыть кондитерское изделие радиусом с колесо от кэба?! Сие тайна великая есть.
В этот момент меня посетила вполне здравая мысль, что несчастный провизор сейчас попросту аннигилирует. Даже если бы этот достойный муж постился две недели в пустыне, подобный рацион должен был беспощадно разорвать его субтильную плоть по швам прямо на глазах у изумленной публики.
Но человеческая природа загадочна. В финальной четверти, когда страсти на поле достигли апогея, мимо нашего ряда протиснулся бродячий торговец. Мой сосед, не колеблясь ни секунды, приобрел у него два чурроса. И если вы думаете, что это были обычные сладкие палочки, то вы глубоко заблуждаетесь: каждый из этих гастрономических снарядов по длине и толщине подозрительно напоминал трамвайный рельс.
Покончив с рельсами с ловкостью профессионального шпалоукладчика, этот титан духа встал и, не дожидаясь финального свистка, покинул трибуны с чувством выполненного долга. Я решительно не сомневаюсь, что по пути домой он посетил не менее пары Бургер-Кингов, чтобы заказать добавки.
Происходящее на трибунах было куда более захватывающим зрелищем, нежели та душераздирающая скука, что разыгрывалась непосредственно на зеленом газоне. Посреди поля обретался наш старый приятель Джастин Херберт — обладатель контракта на четверть миллиарда долларов. Несмотря на умопомрачительную сумму, Джастин швырял кожаный снаряд с легкостью и безрассудством пьяного джентльмена, пуляющего недоеденным томатом в бродячую кошку. Его коронным приемом в этот день, без сомнения, стало принятие горизонтального положения. Он шлепался на газон при первой же возможности, словно утомленная дебютантка на кушетку после третьего вальса.
Определенные злые языки — из тех, что вечно портят аппетит — шепчутся, будто очаровательная мисс Мэдисон Бир совершенно заездила беднягу, и на поле паренек просто-напросто ловит редкие секунды блаженного покоя, пока на нем лежит пара-тройка двестифунтовых защитников. Но мы, будучи людьми благородными, решительно выше этих вульгарных сплетен! Мы не станем потворствовать завистникам. Мы лишь с грустной улыбкой констатируем чистый, как утренняя роса, статистический факт: на сегодняшний день сэр Джастин уверенно и с большим отрывом удерживает за собой титул худшего квотербека текущего сезона, с чем мы его и поздравляем.
Другая команда тоже не блистала. Действо разворачивалось столь унылое, что прямо перед свистком на перерыв в мою душу, изрядно истосковавшуюся по прекрасному, закралась мысль о милой пастушке. Я невольно сопоставил траектории развития двух шоу и вынужден констатировать: беготня вокруг кожаного снаряда с треском проигрывала очарованию пасторального сюжета.
Да, до определенного момента этот так называемый футбольный матч навевал на почтенную публику исключительно мысли о бренности бытия и прелестях здорового сна. Но внезапно — как это обычно и бывает с вещами, грозящими разрушить душевное равновесие — «Рэмс» самым беспардонным образом оживились. В течение каких-то пяти минут, которые я бы назвал триумфом грубой силы над здравым смыслом, эти джентльмены занесли соперникам целых три тачдауна. Судьба встречи была решена с грацией падающего с крыши рояля.
Бедный юный Херберт являл собой зрелище глубоко трагическое — он уныло лежал на газоне, напоминая подстреленного фазана, который внезапно осознал всю несправедливость мироустройства. Тем временем в своей VIP-ложе томилась прекрасная Мэдисон Бир. Облаченная в майку «Чарджерс», она аристократично скучала с таким изяществом, будто ее только что принудительно заставили слушать лекцию о разведении турнепса.
И тут, прямо посреди этого спортивного безумия, меня прострелила мысль эпохального масштаба. Мой мозг, обычно работающий на пониженных оборотах, выдал леденящую душу гипотезу: а что, если этим вечером, возвращаясь в свои скромные пенаты, я случайно снова столкнусь в лифте с той утренней хищницей? Да-да, с той самой дамой, чей взгляд заменяет гильотину. Мгновенный паралич воли сковал меня.
Продолжение следует...