Ну знаете ли! Меня можно назвать человеком широких взглядов, и кое-кто из моих близких подтвердит, что в моей черепной коробке порой гуляет вольный весенний сквозняк, но я решительно не склонен верить на слово первому встречному заголовку в газете или, тем более, надписи на бампере! В конце концов, если на клетке с бегемотом написано «канарейка», я иду проверять.
Посему я поправил воротничок, расправил плечи и принял волевое решение: лично, понимаете, самолично подвергнуть эти громкие лозунги строжайшей инспекции. Мой план суров, но справедлив: мы засунем свой нос в каждую дикую розу Альберты и подвергнем дотошнейшей оценке так называемые «великолепные красоты» Колумбии. Ну что, джентльмены, понюхаем эти розы вместе? Давайте посмотрим, так ли уж наварист этот канадский суп, как его малюют, и не подсунули ли нам вместо диких роз обыкновенный чертополох!
***
Наш воздушный дирижабль благополучно коснулся земли, и я десантировался в Ванкувере. Замысел, признаться, был грандиозен в своей простоте: бросить чемоданы, заселиться в самом сердце этого мегаполиса и совершить легкий вечерний моцион по набережной. Ну, знаете, подышать соленым бризом, мельком взглянуть на знаменитые паровые часы, которые зачем-то пыхтят прямо посреди улицы, словно перегревшийся джентльмен на скачках, и вообще — благородно перевести дух после того, как тебя несколько часов мариновали в пассажирском кресле.
Но тут на сцену вышел Его Величество Отель.
Видали ли вы когда-нибудь приюты для бедных из старинных книжек о жизни низов? Так вот, это почтенное заведение выглядело точнехонько как суровый работный дом конца XIX века, но — и в этом кроется главный фокус! — по цене приличного «Ритца» где-нибудь в Лиссабоне.
Сие архитектурное чудо являло собой угрюмую громадину из старого красного кирпича, стоявшую торцом к мостовой. Внутри меня встретили бесконечные, уходящие в зловещую темноту коридоры. По обе стороны этого туннеля жались друг к другу каморки площадью в какие-то десять-двенадцать кв.м. Из роскоши в номере наличествовал одинокий рукомойник, а окно гостеприимно открывало вид на кирпичную стену соседнего здания ровно в четырех метрах от моего носа. Потрясающая панорама, доложу я вам! Отрезает от мира напрочь, пробуждая в душе непреодолимое желание немедленно начать писать романтические стихи о суициде.
Что касается удобств, то они, в лучших традициях общежитий для портовых грузчиков притаились где-то в глубине этажа. Там же, в общем холле, сиротливо гнездились холодильник, микроволновка, один стол и пара стульев. Этот кухонный гарнитур являл собой столь жалкое зрелище, что на него больно было смотреть без стакана крепкого портвейна. Холодильник, судя по его натужному и зловещему хрипу, страдал запущенной формой астмы. Дверца микроволновки держалась на куске изоленты, а внутри неё, судя по вековым наслоениям, когда-то взорвался мамонт. Одинокий стол и пара стульев были столь шаткими, что садиться на них имело смысл только после составления завещания.
Полотенца, которые мне выдали, судя по их благородной седине и жесткости, помнили еще времена колонизации Индии и, возможно, использовались для обтирания первых британских пушек. В противоположном конце коридора красовался выход на волю — наружная пожарная лестница, которая, судя по ее живописному изгибу и ржавчине, лично застала извержение Кракатау, и с тех пор держалась исключительно на честном слове и канадском патриотизме.
Словом, джентльмены, это был не просто ночлег, это была самая настоящая, черт бы ее побрал, машина времени! И всего за каких-то двести пятьдесят канадских долларов за ночь администрация предоставила мне восхитительную, редчайшую возможность заглянуть в израненную душу сурового работника лесопилки 1852 года. Признаться, лесоруб внутри меня в ту ночь горько плакал.
Надо сказать, путеводители, которые я полистал в самолете, в один голос трубили, что район отеля обладает еще одним преимуществом, — а именно, редким по удаче расположением в трогательном, практически интимном соседстве с районом обитания бродяг и разного рода любителями расширения сознания химическим путем. А это, доложу я вам, как раз мой любимый контингент для полуночных философских диспутов о судьбах империи!
Я уже мысленно настраивался на увлекательную беседу о Канте и Шопенгауэре с каким-нибудь местным джентльменом, облаченным в парадное мусорное одеяло. Но — увы и ах! — к моему глубокому разочарованию, этим вечером почтеннейшая публика куда-то испарилась. То ли у них был всеканадский съезд алиментщиков, то ли они просто брезговали подходить близко к отелю, опасаясь за свои кошельки.
В итоге, не найдя с кем перекинуться парой слов о Шопенгауэре, я устремился к тем самым паровым часам. Эта чугунная тумба как раз изволила пропыхтеть ровно семь вечера. Звук, скажу я вам, был такой, будто этот агрегат вознамерился вот-вот отбыть с перрона и казалось сейчас загробным голосом вокзального диспетчера провозгласит: «Осторожно, двери закрываются! Следующая остановка — Сиэтл-Сортировочная».
Засим взял курс на набережную, дабы застать закат. И вот тут канадский маркетинг частично реабилитировался. Первым делом в глаза бросился факел Олимпиады 2010 года, сиротливо торчащий прямо посреди фонтана. Зрелище настолько концептуальное, что в памяти сами собой всплыли бессмертные строки про Онегина и Ленского — ну, помните, где один падает, а второй задумчиво смотрит на воду. Чистая драма!
Рядом, покачиваясь на волнах, дремали гидросамолеты. Этакие ближайшие родственники Карлсона, которые вместо крыши облюбовали водную гладь. Ну и, конечно, бескрайние виды: залив, уходящий в синюю вечность, суровые горы и леса, в которых, бьюсь об заклад, до сих пор прячутся лесорубы 1852 года.
Глубоко вдохнув этого теплого, густого и до неприличия соленого воздуха Атлантики — хотя, постойте, какой к черту Атлантики, Тихого океана! Но в моей голове в тот момент бушевали все океаны разом, — я почувствовал, что программа-минимум выполнена. Организм решительно требовал горизонтального положения. Я был морально и физически готов сдаться в плен Морфею и отправиться на встречу с приятными сновидениями в наши уютные, пахнущие доками и кочегаркой казематы за двести пятьдесят долларов.
Итак, я изволил отойти ко сну. Стоило мне аккуратно, стараясь не дышать, водрузить свое изнуренное тело на местное ложе, как железная кровать издала такой истошный, утробный вопль, будто на этих несчастных пружинах одновременно и с огромным энтузиазмом пустился в пляс весь кордебалет «Мулен Руж», включая буфетчицу и дрессированного пуделя. Любое мое мимолетное движение вызывало такую симфонию, что я малодушно замер, боясь пошевелиться. Этот похотливый кусок железа реагировал оглушительным стоном на малейший вздох. Стоило мне просто моргнуть, как пружины принимались выводить такие страстные рулады, что я всерьез опасался, как бы ко мне в номер не ворвалась полиция нравов. В итоге я малодушно замер в позе сломанного манекена, боясь двинуть даже мизинцем левой ноги, дабы не спровоцировать очередной приступ матрасного экстаза.
Но истинное веселье, как выяснилось, было еще впереди.
Примерно в районе полуночи в наш лесопильный приют начали подтягиваться постояльцы из соседних номеров. Господа, нужно ли мне, человеку деликатного воспитания, вдаваться в интимные подробности того, как скрипели их кровати? Учитывая, что перегородки между комнатами были сотканы из тончайшей, прямо-таки папиросной фанеры, создавалось полное, стопроцентное ощущение, что весь этот бордель на выезде происходит непосредственно в моем рукомойнике. Пружины стонали, фанера вибрировала, дух лесорубов 1852 года неистово ликовал.
Проведя ночь в эпицентре этой грандиозной вакханалии скрипа, скрежета и чужих вздохов, к первым сумеркам я окончательно оглох. Сон, разумеется, помахал мне ручкой еще на дальних подступах. Поняв, что подушка больше не спасает от шума чужого счастья, я принял единственно верное джентльменское решение: пора завязывать с этим сомнительным отдыхом и срочно чем-нибудь позавтракать, дабы восстановить душевное равновесие после столь бурной и, увы, чужой ночи.
***
Совершив утренний туалет при помощи сиротского рукомойника, я спустился вниз и решительно толкнул парадную дверь, предвкушая глоток свежего воздуха. И что же, вы думаете, открылось моему взору? Прямо у порога, уютно и совершенно по-хозяйски, почивали милейшие местные бомжи.
Я аккуратно перешагнул через одного из этих философов, осмотрелся и, клянусь своей шляпой, едва не лишился чувств! Мать честная, да их тут было как макак в банановом лесу! Под каждой придорожной лавкой чинно покоилось по паре джентльменов, а на самих лавках — вы не поверите! — ухитрялось гроздьями гнездиться человек по пять. Вся эта почтенная публика мирно отдыхала от трудов праведных. Видимо, в Ванкувере выдалась густая, изнурительная трудовая неделя, так что людям позарез требовалось расслабиться в кругу коллег. Атмосфера, доложу я вам, стояла на редкость рабочая и профсоюзная.
Стараясь не нарушать этот утренний покой, я бодрым шагом устремился на поиски какой-нибудь утренней забегаловки, дабы влить в себя чашечку спасительного кофе. И тут на моем пути возник фасад знаменитого «A&W» — истинный оплот цивилизации и островок надежды в этой варварской клоаке!
Но радовался я рановато. Прямо у входа в сие благословенное заведение стоял колоритнейший малый, полностью обнаженный по торсу. Юноша, совершенно не обращая внимания на утреннюю прохладу и прохожих, проявлял чудеса невероятной гибкости: он с упорством заправского йога пытался сделать себе какой-то медицинский укол прямо в лопатку. Должно быть, беднягу внезапно разбил жесточайший приступ радикулита. Картина, надо сказать, была полна глубокого драматизма и анатомического интереса.
Градус канадского гостеприимства начинает просто зашкаливать.
Я подошел к дверям заведения. Заметив мое приближение, полуобнаженный акробат замер, осмотрел меня с ног до головы своим затуманенным взором и, видимо, безошибочно почуяв во мне истого, породистого джентльмена, обратился ко мне с такой изысканной речью, от которой я едва не выронил свой монокль, которого, к слову, у меня отродясь не было, но ситуация требовала его немедленного выпадения.
— Сударь, — молвил этот лесной нимф с трогательной вежливостью, — не будете ли вы столь любезны оказать мне одну крошечную, сугубо приятельскую услугу? Видите ли, какая незадача: сейчас я приложу все усилия и вставлю этот чертов шприц себе в лопатку. Однако анатомия — штука коварная, и мне весьма несподручно дотянуться до поршня. Не могли бы вы благородно нажать на клапан сего медицинского орудия?
Я застыл как изваяние, а мой визави, ничуть не смутившись, меланхолично продолжил:
— После чего, сударь, если я вдруг — чисто гипотетически, понимаете ли, — потеряю сознание, я убедительно прошу вас поддержать мое бренное тело и аккуратно уложить его прямо здесь, на асфальте. А дабы я, упаси боже, не подхватил утреннюю простуду, проявите истинное сострадание — прикройте меня вон той живописной рогожкой, что сиротливо покоится у забора. Там же, в складках этой благородной ткани, вы найдете мой парадный картонный стаканчик. Будьте ангелом, поставьте его поближе к моему носу, вдруг кто-то из прохожих решит профинансировать мои дальнейшие медицинские изыскания.
Вы можете себе представить мое состояние, джентльмены? Передо мной стоял человек, который предлагал мне поработать одновременно его личным ассистентом-анестезиологом, подушкой безопасности и гробовщиком-декоратором с рогожкой наперевес! И всё это — вместо чашечки бодрящего утреннего капучино! Мой внутренний воротничок окончательно встал дыбом от такого канадского радушия!
В иной ситуации обычный человек, возможно, растерялся бы или, упаси боже, пустился в позорное бегство. Но в моих жилах, в конце концов, течет кровь поколений, которые строили Империю! Я сохранил абсолютное, ледяное хладнокровие. Сделав шаг вперед, я ласково, чисто по-приятельски похлопал этого лесного нимфа по его обнаженному плечу и произнес с самой чарующей из своих улыбок:
— Володя!
Представьте себе, джентльмены, я был уверен на все сто процентов, что в его текущем ментальном состоянии он не станет отказываться от этого прекрасного, звучного имени. Володя так Володя. В конце концов, в этой части Тихоокеанского побережья каждый второй вольный философ в душе немного Володя.
— Володя, дорогой ты мой человек! — продолжил я, проникновенно глядя ему прямо в зрачки размером с игольное ушко. — Твои инструкции столь обстоятельны, а вся эта мизансцена настолько атмосферна, что я просто не имею морального права брать на себя столь высокие обязательства до того, как приму чашечку утреннего кофе. Мой организм, понимаешь ли, пуст. Мне жизненно необходимо прямо сейчас пополнить баланс сил и разогнать мой кортизол до скоростей болида Льюиса Хэмилтона! И вот тогда, Володь, клянусь честью, я весь к твоим услугам!
И, не дожидаясь, пока в его затуманенной лопатке созреет тактическое возражение, я решительно проскользнул внутрь кафе. Сей бедолага остался на крыльце, брошенный судьбой один на один со своим глубоким, театральным горем и шприцем наперевес.
Я очутился внутри. Ночной сторож сего заведения, который, судя по его заспанному и слегка апокалиптическому виду, подрабатывал здесь по совместительству главным шеф-поваром, торжественно вручил мне так называемый «канадский завтрак». Между нами, джентльмены, это кулинарное творение ни единым штрихом не отличалось от нашего старого доброго английского завтрака — всё та же яичница и бекон, сиротливо плавающие в озере кипящего масла. К этому натюрморту мне милостиво передали орудие из прессованного картона, гордо именовавшееся вилкой, и выдали чашку кофе. Боже правый, этот кофе! Судя по вкусу, его сварили из нежных, едва проклюнувшихся ростков дикого молочая вперемешку с портовым мазутом, и этот букет я, клянусь своей репутацией, не забуду до конца дней своих!
Кое-как одолев половину порции при помощи гнущейся картонной утвари, я бросил случайный взгляд сквозь витрину на улицу. И что же я вижу? Мой новоиспеченный товарищ Володя, ничуть не огорчившись моим отсутствием, уже вовсю переключил свое брыжущее через край обаяние на двух случайных прохожих. Сей непризнанный гений режиссуры с жаром и в мельчайших анатомических деталях объяснял им устройство своего шприца, причем жестикулировал так неистово, будто это был как минимум спускаемый аппарат космической ракеты, готовый штурмовать Марс!
В моей голове тут же зазвонил тревожный колокол. Мой внутренний аналитический центр мгновенно выдал сухой расчет: у меня есть ровно тридцать секунд, дабы раствориться в утреннем тумане без лишних следов, автографов и долгих объяснений.
Мешкать было некогда! Если я промедлю еще мгновение, этот межгалактический йог снова предложит мне возглавить его экспедицию на Красную планету в качестве главного инженера по поршням. Проявив чудеса эквилибристики, я в один присест запихнул в рот оставшуюся половину яичницы, поспешно окропил этот вулкан вкуса отваром из молочая и тихо, практически на цыпочках, выскользнул из дверей. Через мгновение я уже на полной скорости летел обратно в сторону нашего кирпичного приюта лесорубов. И знаете что, соплеменники? Этот мрачный каземат с полотенцами времен колонизации Индии и пожарной лестницей теперь казался мне самым надежным оплотом демократии, гуманизма и незыблемого британского конституционализма.
Вернувшись в свои апартаменты, я обнаружил, что пережитый на улице катарсис кардинально изменил мое восприятие действительности. Давешний истошный скрип соседских кроватей теперь разносился по коридорам аки величественные латинские гимны, настраивая на благочестивый лад. А свистящий, леденящий душу вой неисправного рукомойника в углу каморки отныне напоминал мне ни много ни мало бодрящий горн пожарной части в Бристоле. Словом, жизнь налаживалась, но задерживаться в этом раю я не планировал.
Если кого-то из джентльменов всерьез заинтересовал этот отель — пишите в личку, я великодушно сдам вам все координаты!
***
Ровно в девять часов утра, когда солнце уже вовсю золотило стеклянные стены небоскребов Ванкувера, я решительно упаковал свои скромные пожитки и направился… в библиотеку. Логику этого маршрута я вам объяснять не стану, джентльмены, ибо истинный искатель приключений всегда ищет транспорт там, где обычные смертные ищут тома Шекспира. Именно среди стеллажей с древней канадской поэзией, меня и поджидал арендованный экипаж.
Это был почтенный сухопутный дредноут «Линкольн Континенталь» 1977 года выпуска, обладавший аппетитом кашалота и грацией взбесившегося носорога. Мы мгновенно узнали друг друга: две благородные реликвии ушедшей эпохи, случайно заброшенные в этот век цифрового недоразумения.
Перед тем как нажать на стартер, я счел своим долгом проявить толику светской предусмотрительности и обратился к местному джентльмену, ведавшему ключами:
— Любезный, — осведомился я, — а ежели на этих бескрайних канадских хайвеях меня изволит прижать к обочине местная полиция, какие, бишь, документы мне надлежит им предъявить, дабы избежать кандалов?
Сей почтенный муж оценил мой безупречный имперский прикид беглым взором ценителя и изрек с абсолютной уверенностью:
— Вас, сударь, не остановят! В этой глуши конная полиция до сих пор свято верит, что на машинах такого калибра ездят либо члены королевской семьи, либо привидения первых колонизаторов. В обоих случаях у них нет бланков для подобных штрафов.
О, как это было изысканно! Мы крепко, по-мужски пожали друг другу руки, скрепив этот негласный пакт о ненападении со стороны канадского закона. Правда, в порыве нахлынувших чувств господин из библиотеки попытался было запечатлеть на моей щеке прощальный поцелуй, но от этого проявления чрезмерного колониального радушия я технично и грациозно уклонился, предпочтя сразу прыгнуть за руль.
Итак, «Линкольн Континенталь» 1977 года выпуска взревел с интонациями оперного баритона, которому внезапно наступили на любимый мозоль, и мы устремились вдаль. Оценивать канадские дороги — нет никакого практического смысла — они просто есть. Весь мой маршрут от Ванкувера до Калгари являл собой почти безупречную четырехполосную магистраль, летящую сквозь холмы и вековые леса.
Но при этом, я натолкнулся на величайшую загадку местной цивилизации, которая заполонила мой мозг. Загородное шоссе по качеству своего покрытия было стократ лучше, ровнее и благороднее, нежели центральные городские улицы! Почему так? У меня родились две абсолютно жизнеспособные, хотя и слегка безумные теории.
Во-первых, сдается мне, что городские мэры тайно проиграли свои улицы в преферанс местному лобби лесорубов, и победители безнаказанно и без зазрения совести тестируют на них свои новые гусеничные тракторы. Во-вторых, не исключено, что суровый ванкуверский асфальт в черте города просто не выдерживает ежедневного веса скорбящей души моего утреннего приятеля Володи и его коллег по марсианской программе, отчего уходит в землю от стыда. Впрочем, на сто процентов утверждать сие я не берусь — канадская душа, как и их асфальт, полна потаенных глубин, колдобин и неожиданных медицинских откровений.
В этот славный день наш шестиметровый виниловый «Линкольн» победоносно отмахал без малого семьсот километров, не выказав ни малейших признаков усталости, чего нельзя было сказать о моем многострадальном бюджете на топливо. К вечеру мы десантировались в местечке под названием Ревелсток.
По дороге, надо сказать, я имел удовольствие наблюдать прелюбопытнейшее зрелище: гигантскую колонию упитанных сурков. Сии предприимчивые грызуны ухитрились в решето изрыть своими норами всю территорию придорожной автозаправки. Глядя на их важный, я бы даже сказал, надменный вид, я всерьез заподозрил, что именно эти пушистые бестии и являются истинными владельцами бензоколонки в этой глухомани, а парень за кассой — лишь их наемный слуга за долю в арахисовом эквиваленте.
После семисот километров за рулем старинного авто, наложившихся на мои бурные ночные бдения под аккомпанемент ванкуверского ложа, силы окончательно покинули этот бренный сосуд. Ревелсток мгновенно и без боя превратился для меня в пункт исключительно ночного базирования. Местный отель, слава богам, не блистал пафосом ванкуверской каторги за двести пятьдесят долларов, но оказался достаточно чист и уютен для того, чтобы я без промедления завернулся в простыни и проспал свои законные, аристократические девять часов без какого-либо намека на Володю или скрип фанерных перегородок.
Я решительно не вижу никакого практического смысла утомлять вас подробным хронологическим отчетом о каждой миле моего путешествия от начала и до самого победного конца — в конце концов, мы здесь собрались не для изучения топографических карт. Но на чем мне хочется остановиться со всей моей аристократической подробностью, так это на коренном населении сих дивных мест.
Жители Канады, доложу я вам, — это прелюбопытнейший подвид человечества. Они, конечно, весьма разные, но в массе своей до неприличия вежливы, законопослушны, открыты и приветливы. Сие благородство духа особенно ярко проявляется на их бескрайних хайвеях.
В силу практически полного, благословенного отсутствия дорожных камер на трассах Западной Канады, местное население демонстрирует чудеса самообладания. Ни один безумец здесь не летит со скоростью 200 км/ч, выпучив глаза от ужаса. Нет! Канадцы чинно, благородно и очень тихонько катят свои законные 130 в час... при официально разрешенных 90. Это ли не истинное уважение к закону с легким напылением здравого смысла?
Но апогей их цивилизованности настиг меня чуть позже. Канадцы настолько, фантастически вежливы, что даже в момент жесточайшего дорожного кризиса они ухитряются свято чтить кодекс джентльмена. Я лично наблюдал картину, как один вспыльчивый автовладелец, подрезанный на повороте, высунулся из окна своего пикапа и в ярости проорал обидчику:
— Fuck you...
Но — и тут я прошу минуту вашего пристального внимания! — он не сделал на этом точку, ибо истинно британское воспитание, некогда занесенное в эти леса, не позволило ему скатиться в банальное хамство. Секунду спустя над хайвеем громом пронеслось обязательное, каноническое:
— ...dear sir!
Понимаете, господа? Родную маму этого обидчика, возможно, только что помянули недобрым словом, но при этом его социальный статус джентльмена остался абсолютно незыблем и подтвержден на высшем уровне. В этот момент я окончательно понял: Канада — это страна, где даже посылая тебя к черту, люди искренне заботятся о том, чтобы ты продолжал чувствовать себя важным членом общества и ответственным налогоплательщиком.
Возвращаясь к животрепещущей теме постоялых дворов, не могу не признаться, господа: поначалу мое изнеженное аристократическое нутро пребывало в некотором смятении. Карты и путеводители в один голос твердили, что подавляющее большинство гостиниц на моем трансканадском маршруте имеет на своем фюзеляже всего две сиротские звезды. Две звезды, ни дать ни взять! В старой доброй Европе это обычно означает, что в номере вас встретят лишь унылая койка и призрак давно усопшего коридорного, которому принято оставлять чаевые.
Но прочь сомнения, страхи и малодушную панику! За вычетом того самого ванкуверского заповедника лесорубов, все остальные точки моего проживания оказались не чем иным, как сияющими оплотами цивилизации и комфорта. Клянусь своими лучшими часами, в каждой такой «двушке» в наличии имелся полный сибаритский набор: урчащий холодильник, верная микроволновка, чайник (а порой и целая кофемашина для утренних бдений), футуристический телевизор и беспроводной интернет, шустрый, аки наскипидаренный кролик. Словом, весь тот суровый скарб и ценности, за которые в Европе с вас содрали бы три шкуры, гордо нацепив на фасад вывеску «Четыре звезды».
Но подождите, джентльмены! Не спешите неистово хлопать в ладоши и швырять в воздух чепчики, ибо канадское гостеприимство припасло для нас главный, умопомрачительный бонус. Вся — я подчеркиваю, абсолютно вся! — водопроводная вода в Западной Канаде пригодна для питья и незамедлительного приготовления благородного пунша прямо из-под крана!
Причем аттракцион сей функционирует по самому бескомпромиссному принципу all inclusive. Вы можете совершенно легально, средь бела дня подойти к умывальнику и выпить столько чистейшей горной влаги, сколько вашей душе и желудку заблагорассудится. И никто, вообразите, никто не выставит вам за это счет! Администрация милостиво позволяет осушить трубы до дна и бахнуть еще полстакана сверх того совершенно бесплатно. В такие минуты начинаешь верить, что на этой планете еще осталась бескорыстная любовь к ближнему.
Совсем другое дело, господа, — это их местные кемпинги. Ежели в вашей мятежной душе вдруг проснулся зов предков и вам до смерти приспичило накоротке пообщаться с дикой природой, то приготовьтесь… Нет, не к сермяжной суровости и борьбе за выживание, как можно было бы подумать после Ванкувера!
Как это обычно устроено в наших европейских палестинах? В старой доброй Европе палаточный лагерь напоминает цыганский табор в базарный день. Вы вынуждены вбивать свои колышки буквально внахлест с чужими, в результате чего на протяжении всей ночи имеете сомнительное удовольствие нюхать под собственным тентом аромат нестираных носков соседа справа и в деталях слышать, как сосед слева борется с несварением желудка, причем делает это с таким оглушительным упорством, будто пытается передать азбукой Морзе сигнал о капитуляции. Словом, уединение на лоне природы в Старом Свете — это миф, придуманный хитрыми маркетологами для развода доверчивых джентльменов на покупку спальных мешков.
В Канаде всё устроено по канонам высшего аристократизма! Здесь понятие «личное пространство» возведено в ранг священного культа. Для каждого самоходного экипажа местное лесничество милостиво предусматривает персональный, скрытый от посторонних глаз земельный надел. В вашем личном распоряжении оказываются: просторная поляна для раскидывания лагеря, индивидуальный дубовый столик с лавками для светских чаепитий и — о, боги! — персональный зеленый мангал, готовый к обугливанию сочных стейков.
Но самый цимус, джентльмены, кроется в дистанции. Ваш ближайший коллега по дикому отдыху обнаруживается в лучшем случае метрах в двадцати-тридцати, надежно укрытый густыми зарослями канадской ежевики. Сей маневр создает на вашей поляне такое упоительное уединение, абсолютную тишину и ментальный комфорт, который по достоинству оценил бы даже покойный граф Монте-Кристо, уставший от суеты своего замка Иф. Вы сидите в глуши, жарите мясо, и никто — я подчеркиваю, никто! — не лезет к вам с глупыми расспросами о Володе или устройстве космических шприцев.
Приступая к леденящему душу повествованию о животном мире этих краев, я, пожалуй, повременю с рассказами о благородных оленях или медведях гризли. Начнем с козырей, господа. Начнем с канадских комаров.
Когда наш верный «Линкольн» наконец триумфально въехал в пределы Калгари, мы сразу же провалились в самый настоящий, беспримесный ад. Дело было в августе, и эти крылатые бестии оккупировали решительно каждый свободный клочок земли. Эти летучие упыри, судя по их свирепости, были прямыми потомками тех самых суровых лесорубов 1852 года и точно так же презирали вегетарианство.
Стоило мне забрести в зеленый периметр, как на меня в ту же секунду с яростным победным кличем набрасывалось голодное полчище. Канадский комар — существо целеустремленное. Клянусь честью, они с легкостью дырявили подошвы кроссовок и, сдается мне, нашли бы лазейку даже сквозь армейский противогаз и бронежилет шерифа!
А ежели какой-нибудь доведенный до отчаяния джентльмен решал в этот нежаркий августовский денек нацепить на себя тяжелую медвежью шубу ради спасения своей шкуры, то эти крылатые бестии даже не замедляли шаг, пронзая мех насквозь словно швейная машинка «Зингер» прошивает кусок марли.
Насмотревшись на леденящие душу танцы местных аборигенов, которые тут и там в панике выплясывали заправского «комаринского» под суровый аккомпанемент жужжащего симфонического оркестра «Комаров и Ко», я почувствовал, как по моей спине пробежал неприятный хладагент. В мою аристократическую черепную коробку закралась поистине ужасающая мысль.
Посудите сами, джентльмены: если подобное светопредставление, хаос и вакханалия творятся в цивилизованных пределах Калгари, прямо под носом у мэра и муниципальной полиции, то что, в таком случае, происходит в дремучем канадском лесу? Воображение рисовало картины библейского масштаба. Как вообще живому человеку выжить в тех хваленых уединенных кемпингах, о которых я с таким упоением рассуждал ранее? Сдается мне, тамошние лесные комары летают строем, имеют звания не ниже сержанта и используют противомоскитные сетки в качестве салфеток для усов.
Поняв, что голыми руками и фамильным обаянием этот воздушный флот не взять, я предпринял экстренный тактический маневр. Я штурмом взял ближайший супермаркет, ворвался в отдел бытовой химии и приобрел спасительный противокомариный спрей.
Боги, что это был за агрегат! Сей баллон по своим габаритам и весу ничуть не уступал профессиональному газовому резервуару для проведения электросварочных работ на верфи. Чтобы просто донести это чудовище до кассы, мне потребовалось мобилизовать все свои скудные физические резервы, оставшиеся после ванкуверского молочая.
Я бережно водрузил этот химический бронепоезд на заднее сиденье нашего почтенного автомобиля. Оружие возмездия было со мной. И все же, признаюсь вам как на духу, господа: отправляться в лесные кемпинги мне по-прежнему было до колик страшно. Казалось, стоит только заглушить мотор среди вековых сосен, как канадская тайга ласково прошепчет мне в окно: «Welcome, dear sir!», и защелкает миллионами крошечных челюстей.
И вот, джентльмены, час пробил. Наш верный «Линкольн» зашуршал шинами по лесной глуши недалеко от Johnston Canyon. На въезде в лагерь нас перехватила суровая леди-рейнджер в форменной шляпе, которая с ходу, без лишних прелюдий, принялась зачитывать мне инструкции, больше похожие на устав военного трибунала.
— Запоминайте, сударь, — чеканила она, сурово глядя мне прямо в душу. — На ночь на столе ничего, слышите, абсолютно ничего из съестного не оставлять! Все тщательно мыть, соскребать и убирать в железные ящики, иначе…
— Да полноте вам, любезная! — легкомысленно отмахнулся я, решив блеснуть своей давешней калгарийской эрудицией. — Нам ли не знать этих ваших местных порядков? Понимаю: набегут комары, учуют крошки бекона и устроят очередную ночную вакханалию с прокусыванием джинсов на скорость. Но не извольте беспокоиться! На заднем сиденье моего «Линкольна» уже покоится такое термоядерное оружие химического возмездия, что им можно без труда объявить войну небольшему латиноамериканскому государству, попутно стерилизовав всё живое в радиусе пяти миль! Так что если ваши лесные бестии сунутся к моему бекону, они мгновенно мутируют в гербарий!
Сей страж лесов посмотрела на меня с такой невыразимой смесью жалости и скорби, с какой обычно смотрят на человека, добровольно прыгающего в клетку к тиграм.
— Сохраняйте спокойствие и нейтралитет! — вздохнула она. — Дрова вон там, в углу. А ежели посреди ночи вашу палатку начнут неистово сминать в гармошку, бросайте пожитки и со всех ног чешите в сторону общественного сортира. Он тут один на три ряда палаток, но зато — монолитный, из бронебойного железобетона. Там вас не достанут.
Господи, за какие грехи?! В этот момент в моей голове заиграл траурный марш, и я в сотый раз задал себе извечный вопрос: «Старая ты калоша, зачем, ну зачем ты ввязался в это сомнительное предприятие вместо того, чтобы чинно пить чай на веранде клуба?» Но отступать, как говорится, было поздно — позади Ванкувер, впереди бетонный бункер.
А сам я, забираясь вглубь чащи, пребывал в глубочайшем ментальном шоке. Клянусь своей репутацией, в моей голове крутилась лишь одна, поистине апокалиптическая мысль: неужели здешние лесные комары настолько суровы, огромны и кровожадны, что способны посреди ночи голыми лапами разодрать в клочья брезентовую палатку и смять её, аки жестянку из-под бобов?! Иначе зачем почтенной леди упоминать бронебойный сортир?!
Из этого уравнения следовал лишь один логический вывод: спать мне придется в обнимку со своим сварочным баллоном химического оружия, держа палец строго на гашетке. Только так, в позе часового, у меня оставались хоть какие-то минимальные, призрачные шансы снова увидеть канадский рассвет.
Мой оборонительный план был гениален и суров: набрать гору бревен и щедро окропить их жидкостью для розжига — субстанцией столь ядовитой, что я мысленно окрестил её технической мочой дикого кабана. Сдается мне, один лишь её ядреный аромат был способен напрочь отпугнуть от моего периметра любых лесных дегенератов, включая комариного генерала и его штурмовые бригады.
Водрузив палатку, я устроился на дубовой лавке. Огнетушитель-антикомар стоял как ротмистр на балу, палец намертво прилип к гашетке. Я замер, вглядываясь в сумерки. Я чувствовал себя вертухаем на вышке, который ждет, что из-за колючей проволоки вот-вот ломанется банда отчаянных каторжников. Но — о чудо! Вокруг стояла гробовая, звенящая тишина. Ни единого писка. Никаких крылатых эскадрилий.
«Ага! — победоносно подумал я. — Ваш коварный замысел понятен, крылатые сволочи! Вы просто тактически отсыпаетесь в кустах, дабы с наступлением тьмы внезапно задать мне жару и устроить Трою!»
Решив действовать на опережение, я запалил костер таких циклопических масштабов, что пламя без труда сожрало бы средних размеров двухэтажный автобус. В этом адском пекле я наспех сварганил ужин и поглотил его со скоростью, которая заставила бы механиков на пит-стопе «Формулы-1» горько разрыдаться от осознания собственной профнепригодности.
Закончив эту суетливую трапезу, я пулей заскочил внутрь палатки. Химическое оружие возмездия, разумеется, было прижато к груди, а палец по-прежнему дежурил на кнопке пуска.
И снова — абсолютный ноль! Никто не штурмовал брезент, никто не пытался превратить мой тент в унылый дуршлаг. «Ну нет, — размышлял я, укрывшись одеялом по самые уши, — это явно какой-то особо изощренный блицкриг на уровне генерального штаба. Они просто измором меня взять хотят!» В общем, джентльмены, я ждал, ждал, ждал этого вероломного нападения... да так в обнимку со сварочным баллоном и заснул мертвецким сном.
Изволил я проснуться оттого, что в палатку бесцеремонно заглянул яркий луч утреннего солнца. Я осторожно открыл глаза и обнаружил себя абсолютно целым, невредимым и по-прежнему крепко сжимающим в объятиях свой гигантский сварочный баллон — канадский комарный блицкриг, которого я так трепетно ждал, оказался грандиозным блефом.
Высунув нос наружу, я обнаружил благословенный рассвет и полное отсутствие врага в воздушном пространстве — ни сержантов, ни рядовых, ни даже завалящего капрала! Соседи за кустами ежевики чинно попивали кофе, а я, критически осмотрев свой не пригодившийся химический щит, благосклонно улыбнулся канадскому небу.
Вот так вещь, господа! Какая метаморфоза! Помните, что говаривал великий Станиславский в таких щекотливых мизансценах? «Не верю!» — кричал почтенный мэтр режиссуры. Вот и я, джентльмены, стоя посреди этой лесной идиллии решительно отказывался верить своим глазам. Насвистывая под нос что-то бодрое, я направился в сторону того самого монолитного железобетонного сортира, который, как вы помните, совмещал в себе функции противоатомного бункера, умывальника и поилки. В моей голове в этот момент громыхали такие оглушительные победные марши, что им позавидовал бы любой полковой оркестр Его Величества. Комариный блицкриг провалился, я был жив, чист и практически непобедим.
Благополучно выполнив утренний моцион, я двинулся обратно к автомобилю, благородно помахивая полотенцем в правой руке. И вот тут, джентльмены, музыка в моей голове резко оборвалась на самой высокой ноте.
Примерно в каких-то тридцати метрах от меня, прямо по соседской поляне, не спеша прогуливался… медведь.
Видите ли, какая штука: до этого судьбоносного утра я, конечно, имел удовольствие лицезреть медведей. Но то было исключительно в цирке, где эти почтенные звери, как правило, лихо рассекают на мотоциклах. Тут же никакого средства передвижения на двух колесах не наблюдалось и в помине. Но, несмотря на досадное отсутствие мотоцикла, я моментально и безошибочно узнал в этом прохожем истинного хозяина тайги.
Прелюбопытнейший нюанс: мои соседи по кемпингу, которые еще пять минут назад так весело шевелились в кустах и пили кофе, почему-то мгновенно испарились. Ни звука, ни вздоха — тишина стояла такая, будто весь лагерь спешно эвакуировался на Марс, забыв предупредить одного конкретного джентльмена с полотенцем.
И тут этот лесной Миша изволил плавно повернуть свою массивную голову в мою сторону. Он замер и посмотрел на меня. Господа, это был потрясающий взгляд! Так ласково, нежно и с таким глубоким, искренним гастрономическим интересом обычно смотрят утонченные сибариты на подаваемый к столу поздний завтрак в лондонском отеле «Ритц». В его глазах абсолютно отчетливо читался немой вопрос: «Ну что, dear sir, изволите ли вы быть с беконом или подать вас под соусом из молочая?»
Память у меня, прямо скажем, избирательная, но из туманных школьных лет я намертво вынес один факт: канадский медведь развивает скорость до пятидесяти километров в час. С точки зрения теории относительности старины Эйнштейна — сущие пустяки. Но когда вся эта пятисоткилограммовая махина намеревается бежать непосредственно за вами, этих пятидесяти километров вполне достаточно, чтобы оформить вам экспресс-доставку к праотцам минуя таможенные пошлины.
Мой внутренний аналитический центр мгновенно включился на полную мощность. Я бросил молниеносный взгляд на бронебойный бункер-сортир, затем на верный «Линкольн» и принялся за расчеты. Не знаю, какие именно формулы из уроков физики использовал мой измученный мозг, и пригодились ли мне наконец те дурацкие задачи по алгебре про два поезда, выехавшие из пункта А в пункт Б с разной скоростью, но вердикт был суров и обжалованию не подлежал: бетонный сортир отпадал. Отпадал напрочь!
Машина была банально ближе. Однако в этом спасительном уравнении меня чертовски волновали два весьма деликатных аспекта. Во-первых, дабы достичь заветного салона «Линкольна», мне надлежало бежать не от медведя, а, черт бы его побрал, практически к нему наперерез! Во-вторых — и это была самая жуткая мысль, — ежели этот косолапый Миша, как мы выяснили ранее, в совершенстве владеет навыками управления двухколесным мотоциклом, то где, спрашивается, гарантия, что у этой продвинутой бестии в лапах случайно не найдутся дубликаты ключей от моего автомобиля?!
Вся эта грандиозная научная диссертация пронеслась в моей черепной коробке ровно за одну секунду. Свою последнюю, леденящую душу мысль про медвежьи ключи я додумывал уже на бегу, развивая прыть, которой позавидовал бы породистый английский борзой! Полотенце развевалось за моей спиной аки флаг капитуляции, а ноги с безумной скоростью уносили меня навстречу детройтскому хрому и судьбе.
Надо отдать должное канадской фауне: от моей неописуемой, поистине королевской наглости косолапый Миша аж опешил и монументально встал на задние лапы. Бьюсь об заклад, в его богатой лесной практике еще ни разу не бывало столь изысканного случая, чтобы законный завтрак мало того что сам с энтузиазмом бежал прямо в его мохнатые объятия, так еще и несся наперевес с кухонным полотенцем, аки официант в элитном клубе! В маленьких медвежьих глазках сначала промелькнуло глубочайшее экзистенциальное удивление, а секунду спустя — детский восторг от столь безупречного сервиса.
Но радовался мохнатый гурман рановато.
Не добежав каких-то пятнадцати шагов до его распростертых лап, я проявил чудеса баллистики, резко изменил траекторию своего полета и, подобно комете Галлея, ласточкой запрыгнул в салон машины!
Я захлопнул дверцу с такой безумной силой, словно сам Биг-Бен посреди гробовой лондонской тишины оглушительно пробил час ночи! Металл звякнул, подвеска качнулась, а мы в «Линкольне» с моим верным баллоном антикомара наконец-то оказались в полной, абсолютной и юридически защищенной безопасности. Из окна автомобиля я бросил победный взгляд на лесного исполина. Ключей у него, слава богам, не оказалось, а дерзости, чтобы штурмовать шедевр американского автопрома 1977 года, Мише явно не хватило.
Поняв, что ужин коварно ускользнул в железные недра американского автопрома, он лишь грустно, как-то по-отечески вздохнул, меланхолично поковырял воображаемой спичкой в зубах и уже собирался было впасть в уныние. Но тут лесная фортуна подкинула ему новый, куда более легкий тактический объект.
На залитой солнцем просеке обнаружилось бурное шевеление. Присмотревшись сквозь боковое стекло «Линкольна», я узрел поистине неописуемую картину: троицу несчастных туристов с Гавайских островов. Сии дети тропиков каким-то совершенно непостижимым, противоестественным образом ухитрились втроем запутаться в одних-единственных спортивных штанах!
Они с криками катались по канадскому мху и орали такими дурными, истошными голосами, что птицы замертво падали с веток. Но самое прелестное, джентльмены, заключалось в содержании их воплей. Они взывали не к Господу и даже не к лесничему — они на всю тайгу слезно умоляли свою страховую компанию признать этот инцидент страховым!
Я прямо-таки физически слышал, как сквозь сосны летит отчаянное: «Ребята, только фиксируйте, фиксируйте на камеру, это точно пункт четыре-бэ нашего полиса!».Увидав такое скопление беспомощных калорий, косолапый Миша оживился, расправил плечи и вальяжно направился на помощь гавайскому профсоюзу, дабы помочь им распутать этот текстильный узел. Разумеется, исключительно из соображений альтруизма, вежливости и непреодолимого желания ознакомиться с условиями франшизы.
Я же, не теряя ни секунды, плавно нажал на стартер. Мой верный «Линкольн» 1977 года победоносно заурчал, и мы припустили прочь из этого заповедника. Тест-драйв канадских красот, доложу я вам, удался на славу!
Какой из всего этого можно сделать вывод, джентльмены? Маркетологи на автомобильных номерах не соврали. Альберта — действительно страна диких, я бы даже сказал, дичайших роз, а Британская Колумбия прекрасна в своем первозданном безумии. Путешествовать по этим краям, определенно, стоит. Но если вы решите последовать моему примеру, умоляю вас: берите с собой баллон антикомара размером со сварочный аппарат, держите дистанцию с Володей, избегайте медведей без мотоциклов и, ради всего святого, никогда не покупайте одни штаны на троих!
Искренне ваш, путешественник с полотенцем наперевес!
***
PS Продолжение этой дорожной саги по ссылке - Канадские хроники — 2. Как Вольтер не попал на стриптиз
Если понравилось - добро пожаловать ! Спасибо за ваши + и комментарии ))
