Продолжение истории. Начало тут - Американские хроники – 1: Голливудский бульвар, седьмое небо

Мое вечернее возвращение в свое голливудское обиталище прошло на удивление гладко — ни у подъезда, ни на парковке, ни даже в тесном пространстве лифта меня не поджидала одна темпераментная леди с тяжелой чугунной сковородой наперевес. Признаться, я позволил себе выдохнуть с тем тихим облегчением, которое испытывает джентльмен, обнаруживший, что забытый им счет из клуба каким-то чудом оплатил кто-то другой.
Однако бить в литавры было рановато. Видите ли, Америка — донельзя коварный исследовательский материал: стоит вам только уверовать в незыблемость местных законов природы, как реальность тут же ставит вам подножку из самого неожиданного угла.

Несколькими днями ранее в этом меня наглядно убедил один презабавный случай на землях коренных народов в парке Долина Монументов. Подкатив на своем верном железном коне к кондукторской будке на границе владений, я с благородной беспечностью отстегнул десять долларов за право лицезреть величественные творения природы. Каково же было мое изумление, когда, преодолев от силы двести ярдов по направлению к знаменитому семнадцатимильному маршруту вокруг этих исполинских каменных безобразий, я уперся носом в наглухо закрытый шлагбаум.

Выяснилось, что за четверо суток до моего триумфального появления небеса разверзлись дождем, и местные грунтовки слегка развезло. Таким образом, формально меня в парк впустили и мзду приняли исправно, но насладиться променадом на колесах я не мог ни под каким видом. У заветного барьера уже кипели страсти: пара экипажей вела оживленную дипломатическую перепалку с местным дирижером шлагбаума. Мне, положим, это сомнительное удовольствие — постоять на пронизывающем ветру — обошлось всего в десятку. Но в соседнем автомобиле теснилось почтенное семейство из шести душ, только что выложившее шестьдесят полновесных долларов за двухсотметровое дефиле от кассы до забора. И, судя по гранитному выражению лица привратника, возвращать эти капиталы в лоно семьи никто не собирался. Бизнес по-индейски, скажу я вам, штука куда более суровая, чем скачки с препятствиями в густой туман.

Так что, освежив в памяти этот бесценный опыт, я отнюдь не спешил расслаблять галстук и в Лос-Анджелесе. Воскресное затишье в калифорнийских сумерках отнюдь не служило залогом грядущего благоденствия — в этих краях никто не выдаст вам страховку от внезапных катаклизмов, и кто знает, каким изощренным сюрпризом разразится эта тишина завтра или послезавтра.
***
Едва утреннее светило успело позолотить крыши Калифорнии, как я покинул свое уютное логово и взял курс на эпицентр мировой фабрики грез — легендарный театр «Долби». За свою историю сей храм успел сменить немало вывесок, но для всего прогрессивного человечества — от лондонских завсегдатаев клуба «Сент-Джеймс» до последнего оленевода в Лапландии — он навеки остается главным алтарем Синематографа, где раз в год золотыми истуканчиками одаряют лучшие образцы важнейшего из искусств.

На подступах к этому капищу меня уже поджидал старый приятель Генри. В программу нашего утреннего рандеву входили два пункта. Во-первых, мой друг вознамерился устроить беглый променад по окрестностям, дабы приобщить мою скромную персону к местным культурным пластам. Во-вторых — и здесь крылась главная интрига — он жаждал переправить через мои надежные руки в Лондон, прямиком к своей дражайшей мамаше, бесценную реликвию: подлинный автограф самого Чарли Чаплина.
Сей исторический артефакт Генри намедни с блеском отхватил у какого-то ушлого лотошника в Анахайме аккурат по цене двух порций эскимо. Надо отдать должное поистине титанической вере моего соратника в человечество, ибо разглядеть в каракулях, нацарапанных на оберточной бумаге в тени анахаймской пальмы, росчерк великого комика было не так легко, как кажется на первый взгляд. Впрочем, зная мамашу Генри — даму с проницательностью старого гренадера, — я заранее предвкушал тот теплый, по-матерински ласковый прием, который ожидал эту бумажку на берегах Темзы.

Выбравшись на Голливудский бульвар в этот блаженный рассветный час, я наивно уповал на кристальную свежесть воздуха и полное отсутствие двуногих. И что же вы думаете? Не успел я как следует насладиться относительной чистотой тротуара, увековечившего для потомков бессмертные имена Багза Банни и Шрека, как из утренней дымки прямо передо мной материализовался Человек-паук.
Супергерой протянул мне свою длань с такой трепетной нежностью, словно я был его давно утерянным троюродным дедушкой, завещавшим племяннику контрольный пакет акций бразильской кофейной плантации. Я, разумеется, проявил британскую сдержанность и прибавил шагу, резонно рассудив, что его трико не видело прачечной со времен президентства Линкольна и его сомнительная паутина оставит на моем твидовом пиджаке неизгладимый след.
Преодолев ровно пятьдесят ярдов (всего лишь пятьдесят!), я огляделся, перевел дух — и тут из-за угла с распростертыми объятиями на меня бросается... следующий Человек-паук.
Клянусь Юпитером, в ту же секунду мой мыслительный аппарат окончательно заклинило. Я врос в асфальт. Это был тот же самый настырный пройдоха, каким-то чудом обогнавший меня по канализации? Или его родной брат-близнец, разлученный в колыбели? Или в подвалах Голливуда тайно пашет 3D-принтер для круглосуточной штамповки членистоногих?
Когда через пару минут я встретил Генри на условленном месте и в красках живописал этот инцидент, тот лишь фыркнул.
— Не бери в голову, старина, — меланхолично заключил он. — Это всего лишь банальный кризис перепроизводства на рынке уличных супергероев.
— Знаешь, мне эта вакханалия до боли напоминает разгул детей лейтенанта Шмидта в эпоху великого идейного катарсиса.
— Схожие черты, несомненно, налицо, — глубокомысленно кивнул Генри, поправляя воротничок с видом профессора, объясняющего законы термодинамики. — Но с точки зрения строгой исторической науки, заслуги Человека-паука перед цивилизацией куда весомее, чем титаническая битва известного лейтенанта с просроченными глазированными сырками. В конце концов, сынки лейтенанта просто облегчали твой кошелек и исчезали в тумане. А местные ребята в трико за двадцатку готовы стиснуть тебя в объятиях с такой страстью, словно ты их первая любовь, вернувшаяся с войны! Где еще в этом черством мире ты купишь столько искренней мужской нежности по цене двух хот-догов?

— Мой вердикт однозначен, Генри: Лос-Анджелес обречен, если на его защиту немедленно не встанет новый, по-настоящему радикальный супергерой. Забудь про Супермена и Бэтмена — эти пижоны слишком деликатны, они привыкли спасать кошек с деревьев. Сюда нужен Человек-Мухобойка! Суровый, безжалостный джентльмен с гигантским резиновым шлепком на трехметровой ручке и литром дихлофоса за поясом. Один сочный, оглушительный ба-бах по этим красно-синим задам — чтобы по всему бульвару разлетелись только клочки спандекса и несвежие носки. После этого Голливуд снова станет безопасным для благородных путешественников! Созерцать такую плотность Паркеров на квадратный ярд — это пытка, способная довести до нервного тика даже старшего дворецкого Букингемского дворца.
Генри задумчиво потер подбородок, словно всерьез взвешивая шансы Человека-Мухобойки на ближайших выборах мэра.
— Здравая мысль, старина. Но, боюсь, такой парень здесь не приживется — местные профсоюзы тут же засудят его за оскорбление чувств верующих свидетелей секты «Марвел», да пребудет с ними енот-шелкопряд! Пойдем-ка лучше промочим горло, пока из-за угла не выпрыгнул какой-нибудь Капитан Америка с требованием усыновить его за тридцать баксов.
Спасаясь от уличного безумия, мы нырнули в уютный бар неподалеку, носивший упоительное, совершенно гипоаллергенное название «Фешенебельный хаос». Я тут же торжественно занес эту вывеску в свой блокнот — исключительно для того, чтобы под страхом смертной казни не переступить сей порог повторно.
Местный бармен, облаченный в жилетку с претензией на аристократизм и усы, которым позавидовал бы император Франц Иосиф, с видом заговорщика порекомендовал нам эксклюзив: выдержанный кофе урожая 1984 года. Я, как последний простак из провинции, развесил уши и заказал чашечку этого антиквариата, наивно полагая, что в напитке за сорок с лишним лет настоялась сама мудрость эпохи.
Генри же при одном упоминании кофейных зерен эпохи холодной войны брезгливо поморщился — словно ему предложили хлебнуть машинного масла из карбюратора «Роллс-Ройса» — и твердо потребовал двойной виски с содовой. Что тут скажешь: утро понедельника у моего старого приятеля начиналось с уверенного низкого старта.
Напиток явился предо мной ледяным, как сердце сборщика налогов, и был украшен двумя печальными листиками зверски опаленной мяты. Едва сделав первый робкий глоток, я почувствовал, как мой организм забил во все тревожные колокола, и немедленно принялся украдкой прикидывать кратчайший маршрут стратегического отступления до ближайшего ватерклозета.
Не берусь судить, каким выдалось лето в далеком 1984 году, но этот конкретный урожай явно состоял в самых нежных, деликатных отношениях с благородной плесенью — причем, судя по послевкусию, роман у них длился без перерыва все эти сорок два года.
За напитками мой товарищ в красках живописал свое калифорнийское житье-бытье и, соблюдая всю конспирацию шпиона Ее Величества, торжественно переправил мне через стол бесценный раритет руки самого Чарли Чаплина.
В этот самый момент у моего плеча бесшумно материализовался бармен и с ангельской улыбкой поинтересовался, не желаю ли я повторить кофе. Услышав это коварное предложение, я едва не рухнул в обморок. После первого глотка я твердо решил, что пригубить сей нектар повторно меня не заставят даже за контрольный пакет акций Банка Англии. Но чтобы добровольно влить в себя вторую порцию? Господи боже, в этом подлунном мире еще не напечатали таких денег!
На выходе неутомимый Франц Иосиф перехватил меня у самой двери и с трепетным придыханием поинтересовался:
— Ну-с, сэр, как вам понравился наш букет?
Я отшатнулся от этого отравителя, словно от чумного, и выдавил из себя ледяную улыбку:
— О, это было поистине незабываемо!
Но чаевых не оставил ни цента. В добром старом Бристоле за подобные гастрономические рекомендации клиенту полагалось без лишних разговоров настучать копытом по затылку ушлому сомелье — так о каких чаевых вообще могла идти речь на этом празднике жизни?
После дегустации напитков Генри с видом верховного жреца повел меня к главным святыням Синематографа. Я, признаться, распахнул глаза пошире, ожидая увидеть архитектурный экстаз — этакий Тадж-Махал, скрещенный с Версалем и щедро приправленный чудесами Альгамбры.
Вместо этого моему взору явилось нечто, до боли напоминающее заброшенный провинциальный ДК в разгар затянувшегося ремонта. Знаменитый Китайский театр выглядел как дипломный проект маляра-троечника, который спьяну декорировал фасад фанерными драконами и аляповатыми фонариками. Судя по общему упадку, здание совсем недавно пережило внезапный налет разъяренной банды суфражисток, а облупившаяся штукатурка на стенах держалась исключительно на честном слове и вековой пыли.
Потрясенный увиденным, я повернулся к спутнику, чтобы осведомиться о причинах столь вопиющего запустения мекки киноискусства. На что мой компаньон потупил взор и невнятно залепетал про затяжные торговые войны с Поднебесной и крайне пагубную международную обстановку в странах Магриба.
Почти тут же мы перекочевали в фойе самого «Долби-театра», где вот уже четверть века раздают заветных «Оскаров». Ну что я могу сказать? По уровню комфорта, имперскому размаху и силе душевного трепета это святилище с оглушительным треском проигрывает любому заурядному питейному заведению на окраинах Тоттенхэма.

Я не удержался, повернулся к Генри и шепнул с трагическим придыханием:
— Понимаешь ли ты всю глубину этого морального падения? Место, куда ежегодно стекается цвет нации, выглядит менее респектабельно, чем честный паб в портовом квартале после пятничной драки!
Тот в ответ лишь философски усмехнулся и возвел палец к потолку с видом миссионера, просвещающего дикарей.
— Не будь столь строг, друг мой. Перед тобой великое секретное оружие Америки — Его Величество Маркетинг! Эти гениальные бестии умудряются впаривать обшарпанный фасад, ведро попкорна со вкусом жженой пластмассы и право потоптаться на заплеванном тротуаре по цене роскошного круиза по Карибскому морю. Они обставили дело так, будто этот привокзальный сарай — истинный пуп земли, и весь мир послушно выстраивается в очередь за билетами!
— Знаешь, Генри, если бы владельцы скромной разливочной в Мормыжах обладали хотя бы сотой долей этой голливудской наглости, они давно бы толкали билеты за право посидеть на колченогом табурете! И уверяли бы почтеннейшую публику, что именно за этим шатким столиком сорок лет назад изволил вкушать портвейн «Три семерки» сам великий маэстро Гайдай!
— Увы, мир донельзя несправедлив, старина, — с глубокой скорбью в голосе вздохнул мой соратник, снимая воображаемую шляпу перед суровой правдой жизни. — В Мормыжах люди тихо и скромно творят бессмертную историю, а в Голливуде с запредельным шиком торгуют звонкой пустотой.
И тут я узрел совершенный, вопиющий срам! На парадных колоннах вдоль главной лестницы красовались имена лучших фильмов, удостоенных «Оскара» с 1929 года до наших дней. Вот только колонн оказалось ровно восемь штук, и торжественный перечень шедевров бесцеремонно обрывался на заре двадцать первого века.
Я с праведным негодованием указал на этот архитектурный провал приятелю. Тот лишь снисходительно улыбнулся:
— Нужно мыслить стратегически. Киношедевры нового тысячелетия заняли почетные места с тыльной стороны.
И действительно: мы взобрались по ступеням, обернулись — и увидели, как великие 2003-й, 2004-й, 2005-й и 2006-й годы бесславно низвергаются по обратной стороне колонн куда-то в мрачные недра под лестницу. «Возвращение короля», «Малышка на миллион» и «Отступники» жалко прозябали в полуподвальном закутке, в тесном дружеском соседстве со швабрами и ведрами неутомимых тружеников тряпки.
— Одиннадцать «Оскаров» у «Возвращения короля», Генри! Одиннадцать! — вскричал я, воздевая руки к потолку. — И где же они увековечили этот триумф? За задними перилами, куда почтенная публика заглядывает исключительно для того, чтобы втихаря поправить съехавшие подтяжки или, пардон, вернуть природе излишки выпитой диетической колы!
— Действительно, весьма укромный уголок, — философски отозвался мой друг, заглядывая за балясины. — Сдается мне, на церемонии награждения бедняга Питер Джексон икал с такой силой, что у него стеклышки в очках лопались!
— Больше всего мое сердце обливается кровью за Гэндальфа, — скорбно вздохнул я, прижимая руку к твидовой груди. — Только представь себе этот вопиющий пассаж! Настоящий породистый белый маг, гроза орков и виртуозный повелитель фейерверков — и вдруг задвинут за балюстраду!
Генри, в котором утренний виски с содовой уже зажег огонь благородного красноречия, воинственно вскинул подбородок и пробасил в образе рассерженного волшебника:
— Клянусь бородой Дурина, старина, он бы сейчас разнес эту богадельню своим посохом! Представляю, как гремит его голос под сводами: «Мы три года месили грязь Средиземья и сорвали такую кассу ради чего?! Чтобы нас засунули под чертову лестницу, аккурат напротив мужской отхожей кассы?! Туда, где из вентиляции тянет прогорклыми бургерами и химической „Альпийской свежестью“?! Да последний трактирщик в Бри выделил бы нам почетный угол над камином, а эти голливудские бюрократы заставили Арагорна делить жилплощадь со стремянкой и ящиком для грязной ветоши! Тьфу на вас, калифорнийские скопцы!»
— Суть претензий Гэндальфа передана безупречно! — восхитился я, чувствуя, как во мне внезапно взыграл тот самый роковой глоток урожая 1984 года. — А если бы великий Джек Николсон прознал, что его свирепая ирландская мафия из «Отступников» коротает века в тесном обществе паука по кличке Донахью, он бы лично примчался сюда с топором из «Сияния»! И в два счета превратил бы эту парадную лестницу в аккуратные щепки для растопки камина.
— Истинная правда! — подхватил Генри, всплеснув руками с театральным отчаянием. — Американцы — поистине потрясающие люди! Сначала они спускают годовой бюджет небольшой африканской страны на рекламную шумиху вокруг этих шедевров, а потом стыдливо прячут их с тыльной стороны колонн. Словно это не величайшие картины столетия, а позорная задолженность по алиментам, о которой неловко упоминать в приличном обществе!

От этой исторической лестницы мы неспешно прошествовали в торговый центр, под могучим крылом которого и приютился театр «Долби». Мой спутник, исполненный благородного энтузиазма гида, попытался было явить мне с обзорной площадки знаменитые голливудские буквы на холме, но я жестоко разбил его мечты, лениво обронив, что наблюдаю этот символ Ла-Ла-Ленда каждое утро прямо из окна собственной уборной.
Обескураженный товарищ сменил тему и поинтересовался:
— А где ты, собственно, запарковал своего стального крокодила?
— Да прямо тут, внизу! На местной подземной парковке, — беспечно отмахнулся я.
При этих словах лицо Генри вытянулось так, словно я признался в поджоге Букингемского дворца.
— Ты окончательно лишился рассудка, старина?! Ты хоть заглядывал в их прайс?!
И он озвучил цифру, от которой у меня подкосились колени, и я едва не присел прямо на плиточный пол. За пару часов стоянки в этом бетонном подземелье в добром старом Лас-Вегасе можно было бы три дня кряду вести жизнь римского императора эпохи позднего упадка! Я имею в виду полноценный библейский all inclusive — с фонтанами шампанского, Эверестами черной икры и сонмом девиц в крайне фривольных нарядах, которые уютно устроились бы у меня на коленях и с утра до ночи обмахивали меня павлиньими перьями.
— Это же какой-то разбой на парковке?! — простонал я, хватаясь за сердце и проверяя, на месте ли мой бумажник.
— Форменный грабеж среди бела дня глубоко под землей! — торжественно подтвердил Генри и хитро прищурился. — Но не спеши писать завещание, друг мой. В этой неприступной финансовой крепости есть одна изящная брешь, которую я тебе сейчас с блеском продемонстрирую!
Оказалось, что у этих парковочных флибустьеров имеется фатальная уязвимость: стоит вам приобрести хоть какую-нибудь сущую чепуху в местном торговом центре, как грабительский тариф лопается подобно мыльному пузырю, скукоживаясь до божеских трех долларов в час.
Посему, под трепетным и чутким руководством друга, я немедленно внедрился в недра косметического бутика и за 99 центов стал счастливым обладателем безумного приспособления. Оно представляло собой скользкий пакетик: с него в запредельном, первобытном ужасе взирала дама радикально зелёного цвета.
Я победоносно потряс этим трофеем перед самым носом товарища:
— Юная леди за прилавком клялась всеми святыми, что эта чудодейственная субстанция в два счета выводит с лица даже древнюю иерихонскую пыль!
— Моя дражайшая матушка не задумываясь выложила бы полсостояния, лишь бы с помощью такого пакетика вывести вековую пыль из сомнительной родословной нашего фамильного мерина Фугаса, — хмыкнул Генри.
— Как полагаешь, мне жизненно необходимо наложить на себя сей эликсир прямо сегодня, дабы окончательно облегчить тяготы парковки?
Приятель брезгливо ухватил пакетик двумя пальцами, поднес его на свет и принялся изучать мелкий шрифт состава с выражением лица добропорядочного сельского викария, внезапно обнаружившего в своем комоде подшивку фривольных французских журналов.
— Если ты печешься о финансовых тяготах, друг мой, то эта маска уже с честью выполнила свою великую миссию при валидации парковочного талона, — авторитетно изрек он. — А вот допускать к благородной коже лица этот радиоактивный зеленый холодец я категорически не рекомендую. Тебе еще наносить визит моим почтенным родственникам в Лондоне, и я бы не хотел, чтобы они подумали, будто я прислал к ним на чай сбежавшего из болота Шрека, который по дороге вляпался в чан с зеленкой и пытается выдать это за последний писк калифорнийской моды!

Мы сердечно расстались с Генри, довольные друг другом, после чего я повернул капот своего верного «Линкольна» в сторону открывшегося месяц назад Музея Лукаса.

Мной двигало отнюдь не низменное желание поймать волну первого хайпа и потолкаться в очереди с фанатами лазерных мечей. Нет! Я жаждал дотошно и беспристрастно проинспектировать сокровищницу «нарративного искусства». В конце концов, положа руку на сердце — как часто в своей жизни вы бывали в музеях нарративного искусства? Вот и мне до сего благословенного утра как-то не доводилось, хотя сам термин звучал так внушительно, словно речь шла о закрытом клубе любителей тибетского горлового пения или тайном обществе почитателей заварного крема.
Несмотря на то что входные билеты для налогоплательщиков детородного возраста стоили по тридцать пять долларов за особь, у дверей обнаружился глухой, безнадежный sold out. Почтеннейшая публика перла на приступ с таким фанатичным остервенением, словно внутри давали внеплановый сеанс черной магии, где Анатолий Кашпировский лично заряжал попкорн на рассасывание квитанций ЖКХ.
Разумеется, магическое имя Джорджа Лукаса притягивало зевак, словно открытая банка варенья — садовых ос в разгар июля. Однако, присмотревшись к блаженным физиономиям паломников, я заподозрил, что добрая половина толпы пребывает в глубоком, поистине святом неведении насчет содержимого этого бетонного дирижабля. Бедолаги жаждали узреть мемориальное капище «Звездных войн» — с торжественным маршем штурмовиков, голограммой принцессы Леи в купальнике и жареными крылышками Чубакки в буфете. А по факту попадали прямиком в личную картинную галерею мэтра, где вместо бластеров висели пасторальные пейзажи и масляные портреты почтенных викторианских дедушек!
И вот тут-то скрывалась главная подножка от Лукаса: без внятного нарратива — то есть, переводя с искусствоведческого на человеческий, элементарного объяснения для простых смертных, «какого черта здесь происходит» — переварить этот пестрый винегрет из живописи, старых комиксов и эскизов было решительно невозможно. А как раз с этим самым повествованием в музее нарративного искусства дела обстояли примерно так же туго, как с молитвенниками на пиратском фрегате!
Началось все вполне благопристойно — на первом этаже обнаружился закуток с весьма почтенными артефактами. Я надолго врос в паркет перед полотном Караваджо «Шулеры», искренне дивясь столь лихой картежной разборке из-под кисти мастера, который обычно специализировался на строгих католических мучениках.
Однако стоило мне сделать десяток шагов вглубь зала, как я мгновенно потерял почву под ногами, а мой монокль едва не нырнул в ботинок. На стенах в роскошных музейных рамах висели главные сокровища мировой цивилизации! Откуда?! Каким чудом?! Неужели старина Джордж на досуге обчистил Лувр, Прадо и Ватикан, оставив сторожам вместо картин записку: «Да пребудет с вами Сила»? В моей джентльменской голове решительно не укладывалась эта загадка.
Но тут я уперся взглядом в Сикстинскую капеллу, заботливо расположенную по горизонтали стены, как ковер в прихожей габаритами два на три метра, и судорожно выдохнул. Помилуйте, да это же бессовестная цифровая бутафория! В позолоченных багетах висели не бесценные холсты старых мастеров, а обыкновенные плазменные панели! Микеланджело пошел в пикселях!
В ту же секунду моя британская совесть встала в полный рост, ударила себя кулаком в грудь и затрубила в охотничий рог. Позвольте, господа хорошие, да ведь это же эталонное надувательство! Отстегнуть тридцать пять баксов ради того, чтобы поглазеть на скринсейвер для компьютера?! С таким же успехом можно было открыть «Яндекс.Картинки» в ближайшей прачечной и сэкономить на билете! Это крайне неблагородно с вашей стороны, товарищ Лукас — даже по меркам тех самых караваджиевских шулеров!
Осознав всю бездну коварного подлога и собственную финансовую беспомощность, я пулей вылетел из зала в каком-то религиозном ужасе. Мне потребовалось добрых пятнадцать минут нервно дышать на свежем калифорнийском воздухе, прежде чем я набрался мужества двинуться дальше. Видит Бог, я отродясь не брал в рот табака и даже при виде обычной папиросы начинаю икать, как напуганный чихуахуа, но в ту минуту я искренне пожалел, что не обзавёлся этой вредной привычкой!
Следующая загадка поджидала меня в недрах местного лифта. На панели управления я обнаружил, что с первого этажа можно телепортироваться только сразу на четвертый. Постойте, но куда делись второй и третий?! Почему туда не попасть ни за какие коврижки? Видимо, там в обстановке строжайшей секретности идут съемки очередного эпизода киноэпопеи, либо Джордж Лукас лично хранит свои запасы гречневой крупы на случай апокалипсиса. Ситуация стремительно скатывалась в густой, забористый сюрреализм.
Центральная часть основной экспозиции четвертого этажа прямо от дверей лифта оглушительно, во все межгалактические рупоры кричала «Звездными войнами». Признаться откровенно, я никогда не числился в рядах фанатичных адептов этой космической саги и в темном переулке ни за что не отличу коренных жителей планеты Татуин от выездного кордебалета Мэрилина Мэнсона.
Однако анфилады залов с исполинскими декорациями киноповести и главными героями, застывшими в обличье восковых манекенов работы самой мадам Тюссо, притягивали меня с силой телекинеза джедаев.

Я шагнул под своды этих павильонов, где прямо у входа кучка фанатов в священном экстазе уже готова была отбивать буддийские поклоны перед славным дуэтом C-3PO и R2-D2 — словно перед нами стояли не пылесос с мигалкой и позолоченный буратино, а сам налоговый инспектор и его супруга, спустившиеся к черни с ведром бесплатных пельменей и покаянным письмом от казначейства!
Я с пристрастием оглядел космические декорации и восковые, полные благородного пафоса физиономии бессмертных героев, но сколько ни шарил глазами по стенам в поисках хоть какой-то аннотации — везде зияла девственная пустота. Ни единой таблички, способной пролить свет на главный вопрос мироздания: перед нами снова дешевый новодел для доверчивых зевак или же подлинный, пропахший потом каскадеров реквизит со съемочной площадки?
После коварного цифрового фокуса на первом этаже моя душа требовала железных пруфов. Мне до зуда в деснах хотелось попробовать этот сверкающий экспонат на зуб — проверить, не гнется ли и этот калифорнийский золотой дублон, словно фальшивый полтинник в портовом трактире! Но увы: никаких нарративных доказательств Джордж Лукас нам не оставил.

На удивление стремительно залы «Звездных войн» подошли к концу. Я буквально застыл на месте, парализованный светским недоумением: снимать великую космическую сагу полвека кряду и сохранить для потомков жалкую горстку реквизита?! Помилуйте, но это же в высшей степени странно! А куда подевалось все остальное добро? Неужто спустили с молотка бродячему старьевщику по сходной цене — пятьдесят центов за тройскую тонну? Да одной только дизайнерской обстановки со «Звезды Смерти» с лихвой хватило бы, чтобы забить под завязку половину залов Британского музея, а здесь — жалкие пять комнатушек и бодрое калифорнийское «адьос»!
На финишной прямой этого галактического спринта я рассеянно созерцал полотна с изображением безумных инопланетных миров и мучительно пытался решить сие математическое уравнение с пропавшим реквизитом. Увы, вся эта хваленая выставка до боли напоминала краеведческий кружок при сельской школе имени Первой мировой войны, где весь золотой фонд экспозиции составляют изъеденный молью парадный мундир троюродного дядюшки да пара трофейных портянок, героически спасенных из местного собеса во время великого пожара 1937 года.
В тихих, скорбных страданиях о безвременно усопших тридцати пяти долларах за билет — плюс двадцатке за парковку, которую содрали с меня, — я побрел по запутанным лабиринтам залов, решительно не ведая, какой еще подвох поджидает меня за следующим поворотом.

Взор лениво скользил по глянцевым полотнам, эскизам в духе самого махрового капиталистического реализма и хлестким карикатурам, до боли напоминавшим легендарные «Окна РОСТА». Подобное соседство с потертыми балахонами джедаев и пластиковыми доспехами штурмовиков поражало воображение до самых глубин. Это выглядело примерно так же органично, как если бы в респектабельном Беверли-Хиллз, бок о бок с виллой Дженнифер Лопес, внезапно отстроился и зажил на широкую ногу Артем Дзюба!

Впрочем, этот самый «капреализм» на удивление быстро приковал к себе мое самое пристальное, исследовательское внимание.
Знаете, как это порой случается в жизни: вроде бы уже махнул рукой на весь этот балаган и решительно ничего хорошего не ждешь, а тут — бац! — и перед тобой распахивается лучшая часть всей экспозиции.

Простые, безыскусные, но удивительно цельные полотна середины двадцатого века. Здесь старая добрая американская действительность проступает сквозь краски не в виде затасканных голливудских штампов и навязанных с экрана ценностей, а в своей подлинной, искренней и кристально понятной человеческой природе. В этих залах обычная социальная реклама и журнальные иллюстрации вдруг обретают величие высокой классики. А взгляд художников на этот пестрый мир настолько чистый, теплый и прозрачный, что хочется просто стоять посреди паркета, забыв обо всем, и тихо утирать непрошеную слезу.

Я надолго замер у большого холста с донельзя статичным, казалось бы, сюжетом. Мягкий вечер, уютный загородный дом, на лужайке перед которым выстроилось все семейство: уставший после трудов отец в рабочей кепке, энергичная мама-блондинка, дочь с бейсбольной битой на плече и сын с теннисной ракеткой.
Все четверо просто смотрят прямо тебе в глаза. На полотне ровным счетом ничего не происходит, нет ни грамма киношного действия, но ты буквально кожей ощущаешь бьющую через край жизненную силу каждого из них по отдельности — и всей этой семьи разом. Возникает удивительное, почти магическое чувство: словно ты просто брел мимо по тихой улочке, мимоходом махнул им рукой — и они в едином порыве обернулись и взглянули на тебя как на доброго старого соседа.
Я внимательно всмотрелся в их лица. Папаша явно принадлежал к славному рабочему сословию и, судя по скорбному выражению физиономии, только что отпахал две смены подряд на кирпичном заводе. Что поделаешь — проклятая ипотека сама себя не выплатит, даже если молиться на нее по субботам.
Однако стоило моему взгляду скользнуть к лицу мамаши, как я вздрогнул всем телом, едва не выронив трость. Святые угодники, да это же она! Моя вчерашняя воинственная пастушка! Тот же хищный, стальной блеск в глазах и непоколебимая готовность решать все вопросы мироздания единолично. Те же пышные белокурые локоны. И тот же пугающе волевой подбородок, от одного вида которого мгновенно заряжаешься бодростью, словно сунул мокрые пальцы в городскую электросеть!
Похолодев от этого мистического озарения, я перевел взгляд на отпрысков. Сын лет двенадцати выглядел донельзя невнятным малым — с таким растерянным видом, будто поутру нашел на дороге десятку и до сих пор мучительно решал, спустить ли ее на пломбир или от греха подальше сдать в мамину кассу. Зато четырнадцатилетняя дочь являла собой точную, стопроцентную реинкарнацию родительницы — с тем же пугающим физиономическим сходством и, судя по бейсбольной бите на плече, уже полностью освоившая семейное искусство убеждения!
Я смотрел на лицо этой девочки и почувствовал ослепительное, как удар молнии, просветление — до меня наконец дошло, с какой именно стихией я вчера имел честь столкнуться! В этот миг перед глазами разом развернулись альтернативное вчера и счастливым образом несбывшееся завтра.
Едва я полностью переосмыслил расстановку ролей в спектакле накануне, мою аристократическую душу скрутила леденящая, промозглая тоска — точь-в-точь как у человека, который вовремя отменил посадку на «Титаник», но все равно заглянул в список кают первого класса. Я бросил последний полный братского сочувствия взгляд на изможденную, побитую жизнью физиономию папаши, мысленно пожелал бедолаге мужества и тихо, на цыпочках, ретировался от пророческого полотна.
Следующие залы музея то возносили душу в эмпиреи, то повергали в глухое, беспросветное недоумение. Галерея документальной фотографии без наркоза погружала в суровое естество американских реалий двадцатого века, а в зале каллиграфии я и вовсе расчувствовался до такой степени, что едва не пожертвовал в фонд экспозиции тот самый подлинный автограф Чарли Чаплина из Анахайма. Однако, вовремя припомнив кроткий, норовливый характер маман моего друга Генри, я удержался — в конце концов, здоровье и целостность черепа в Лондоне мне еще пригодятся.
Зато в залах детского рисунка и воинствующего морализаторства меня окончательно придавило такой свинцовой тоской, словно я три часа кряду слушал проповедь о вреде сливочного масла. А главное — бродя по анфиладам, заглядывая в музейное кафе и библиотеку, я никак не мог отделаться от леденящего ощущения, что за мной по пятам, словно тень отца Гамлета, крадется она — та самая четырнадцатилетняя девочка с бейсбольной битой на плече.
Разумеется, стоило мне резко обернуться, как позади обнаруживалась лишь пустота да пара сонных зевак. Но наваждение оказалось настолько липким, что мне до боли в груди захотелось вернуться к пророческой картине и еще разок заглянуть им всем прямо в глаза. Поняв, что нервы мои на пределе, я не выдержал, бодрым кавалерийским шагом промаршировал через все аудитории и уехал прочь.

Как следует проветрив мозги свежим соленым бризом на пляжных просторах Санта-Моники и усладив израненный искусством взор закатом над Тихим океаном, я второй раз за двое суток устремил колеса своего «Линкольна» в неблагополучный, но притягательный Инглвуд.

На сей раз моей целью стал новейший архитектурный шедевр от великого и ужасного Стива Балмера. Если вдруг это громкое имя по какой-то прихоти судьбы пролетело мимо ваших ушей, позвольте мне явить вам краткую историческую справку, достойную энциклопедии «Британника».
Итак, Балмер, Стив Фридрихович — образцовый американский предприниматель, титан капитала и миллиардер с темпераментом взбесившегося паровоза. В юности сей джентльмен окончил Гарвард по специальностям «прикладная математика» и «экономика», причем по счастливому стечению обстоятельств проживал в кампусе на одном этаже с самим Биллом Гейтсом. В 1980 году Билл великодушно позвал соседа по общежитию в молодую компанию Microsoft на скромную должность тридцатого сотрудника. Спустя двадцать лет Балмер занял кресло генерального директора и восседал в нем вплоть до 2014 года, умудрившись стать самым богатым наемным менеджером в истории человечества — скромная оценка его капиталов к 2026 году болтается где-то в районе ста пятидесяти пяти миллиардов долларов.
И вот теперь этот финансовый гений, устав от программного кода, решил вложить часть заработанного в баскетбол, отгрохав в Инглвуде стадион будущего — Intuit Dome!
Проигнорировать этот архитектурный шедевр Лос-Анджелеса для уважающего себя исследователя быта — настоящий моветон. Особенно когда заветные квитки на центральные сектора второго яруса отдают всего за жалкие двадцать долларов.
Спросите, отчего такая невиданная щедрость? Помилуйте, это же Ла-Ла-Ленд! Здесь вообще не признают скучной золотой середины: в этих благословенных краях любая прихоть стоит либо вызывающе дорого, как чугунный мост через Темзу, либо достается почти даром, на сдачу с утреннего кофе.
Правда, раздобыть заветный квиток на матч, находясь за пределами Соединенных Штатов, оказалось задачей из разряда «со звездочкой» и легким привкусом шпионского триллера. Мало того, что для этого требовалось загнать в смартфон два отдельных приложения, так еще и зарегистрироваться в них с благородным британским номером телефона оказалось той еще вокальной руладой. Лишь прибегнув к экстренной помощи Генри и его калифорнийских персональных данных, мне удалось взломать эту цифровую цитадель, по уровню паранойи уверенно переплюнувшую секретные бункеры Пентагона.
Синхронизация этих двух программных чудовищ отняла у меня добрую половину жизни, но увенчалась успехом. Однако попытка оплатить заветную двадцатку карточкой неамериканского банка вылилась в отдельную остросюжетную поэму. Капризное приложение требовало совершить транзакцию исключительно с территории США, но стоило мне включить спасительный VPN, как система впадала в истерику и намертво блокировалась. В какой-то момент я почувствовал себя матерым киберпреступником, который бросает весь свой интеллектуальный ресурс на взлом Федерального резерва ради того, чтобы перекинуть несчастные двадцать долларов через Атлантику.
В конце концов платеж все-таки прорвал оборону, и я облегченно выдохнул, наивно полагая, что битва выиграна. Как бы не так — это была лишь середина марлезонского балета! Приложение наотрез отказывалось предъявить законный билет без обязательной валидации моего Face ID. Я же принципиально игнорирую сию сомнительную опцию, поскольку моя джентльменская физиономия после утреннего чая и после вечернего виски способна отличаться кардинально, как два разных члена Палаты лордов.
Попытки обойти биометрию через Apple Pay выдвинули новое, поистине иезуитское условие: требовалось срочно привлечь к делу двух лжесвидетелей, которые обязаны были скачать это же приложение и под присягой подтвердить мою личность. Прекрасно понимая, что подобных самоотверженных безумцев не сыскать даже за золотые слитки, я пошел на отчаянный тактический маневр и торжественно уведомил систему, что являюсь лицом с ограниченными возможностями в почетной должности пожарного Его Величества. Это магическое заклинание мгновенно растопило ледяное сердце американского софта, приоткрыло закрома родины, и я наконец-то заполучил свой многострадальный билет, который тут же бережно схоронил в недрах телефона.
Intuit Dome обошелся старине Балмеру в скромные два миллиарда долларов. Спросите, откуда такой аппетит у сметчиков? Да потому, что перед нами не заурядная баскетбольная коробка, а ультратехнологичный Колизей прямиком из голливудских лент про далекое будущее.
Внешне это грандиозное сооружение напоминает оранжерею, здание парламента и океанский лайнер, взбитые в одном шейкере. А внутри начинается форменный пир духа: индивидуальная система кондиционирования для каждого зрителя, персональная светодиодная иллюминация в каждом кресле и даже пульты мануального голосования, вмонтированные прямо в подлокотники.
Глядя на этот парад инженерного безумия, создается стойкое впечатление, что архитекторы ради забавы подкидывали боссу одну дикую затею за другой — мол, а давайте еще встроим в сиденья подогрев пяток и лазерный целеуказатель! — а тот подмахивал все сметы не глядя, словно на спор с супругой.
С баскетбольной дружиной, правда, у эксцентричного СЕО дела не очень заладились. Привычка рубить с плеча, словно на совете директоров, в спортивной погоне за сиюминутным результатом обернулась целой вереницей непоправимых стратегических просчетов. И нынче «Лос-Анджелес Клипперс» влачат жалкое существование в рядах безнадежных аутсайдеров НБА без малейших внятных перспектив на светлое завтра.
Но и это еще не вся драма, джентльмены! Самого Балмера не так давно уличили в коварных серых выплатах своим баскетболистам мимо зарплатной ведомости и с позором дисквалифицировали на весь нынешний сезон. В итоге вышла поистине шекспировская трагедия: отгрохав за два миллиарда лучший стадион на планете, хозяин праздника теперь не смеет переступить его порог вплоть до октября 2027 года и вынужден лицезреть мучения своих подопечных дома у голубого экрана. Разумеется, он там, по старой привычке, неистово орет, топает ногами и мечет громы и молнии, да вот беда — оценить этот феерический театр одного актера некому, кроме разве что его собственного невозмутимого метрдотеля.
Этот неподражаемый контраст между гиперареной за два миллиарда и откровенно дохлым баскетболом хозяев площадки закономерно привел к стремительному вымиранию фан-базы клуба. Кому, скажите на милость, захочется каждый второй вечер тащиться домой через весь бескрайний город после очередного позорного поражения с таким мерзким ощущением на душе, будто об твой твидовый пиджак снова демонстративно вытерли ноги?
Спасая ситуацию с катастрофически падающей посещаемостью, местные маркетологи выкатили поистине гениальную, достойную Нобелевской премии идею: заменить взыскательную спортивную публику на трибунах... теплыми семейными посиделками многочисленной мексиканской общины, буйно произрастающей в окрестностях Инглвуда, прямо под боком у Intuit Dome!

Уже на подступах к стадиону я уловил в воздухе густой мексиканский колорит, однако по простоте душевной списал все на отголоски празднования Дня мертвых, проходившее в этот вечер 2 ноября.
Но стоило мне заглянуть непосредственно в зрительские сектора, как я был откровенно и бесповоротно фраппирован, а мой монокль с тихим звоном приземлился прямо в подстаканник с климат-контролем! На высокотехнологичных креслах будущего, напичканных датчиками и светодиодами, вольготно раскинулись бесчисленные, мексиканские кланы. От детей в сомбреро до суровых бабушек с усами, которым позавидовал бы конкистадор — причем каждое такое семейство по численности легко могло потягаться с населением небольшой провинциальной деревни. Публика в расшитых шалях с азартом уплетала начос из пластиковых корыт, передавала по рядам младенцев и создавала такой ядреный, кипучий гомон, будто мы находились не в двухмиллиардном храме Стива Балмера, а на центральной площади Гвадалахары в день распродажи кукурузных лепешек! Подозреваю, что половина этих славных людей вообще не подозревала, что внизу по паркету бегают какие-то рослые парни с мячом — для них это был просто отличный способ выгулять тещу в кондиционируемом помещении!
Самое потрясающее заключалось в том, что вся развлекательная программа вечера держалась исключительно в суровом латиноамериканском духе. Почтенную публику ублажали огненными танцами с кастаньетами, вихрем широкополых мексиканских юбок, физиономиями с загробным гримом из «Тайны Коко» и агрессивной рекламой тако с фасолью на гигантском панорамном экране.
В довершение этого карнавального безумия государственный гимн Соединенных Штатов перед стартовым свистком грянул самый настоящий ансамбль мариачи с трубами и гитарронами! На мой консервативный британский вкус, этот культурный пируэт был равносилен тому, как если бы на финале Уимблдона перед лицом английского монарха торжественный хорал «Боже, храни короля» лихо, с присвистом, сбацали на балалайках и гуслях.

Впрочем, несмотря на все героические потуги мексиканской диаспоры и оглушительные мариачи, добрая половина двухмиллиардной арены в этот праздничный вечер так и осталась уныло пустовать. Видимо, даже скромный тариф по двадцать долларов за кресло с персональным обдувом оказался по карману отнюдь не всем благородным чикано Инглвуда, и впереди Intuit Dome неизбежно ждет новый, еще более драматический обвал прайса.
Так-то вот, любезный мистер Балмер! Выманивать зрителей на безнадежный баскетбол будет куда хитрее, чем монопольно рулить «Майкрософтом»!
Впрочем, когда на следующее утро я по старой джентльменской привычке развернул свежие газеты за чашечкой чая, мой рот сам собой открылся в немом изумлении, а тост с джемом замер на полпути к цели. Согласно бодрым рапортам официальной статистики, на восемнадцатитысячной арене накануне яблоку негде было упасть — дескать, мероприятие осчастливили своим присутствием аж шестнадцать тысяч зрителей! И это притом, что мои собственные, вполне зоркие британские глаза в лучшем случае смогли идентифицировать на трибунах от силы восемь тысяч душ.
Весь этот волшебный арифметический фокус до боли напомнил мне глянцевые квартальные отчеты глобальных корпораций: на бумаге сплошной прорыв, синергия и колоссальный рост активов, а на деле в офисе осталась только фикусная пальма, секретарша на полставки и три миллиона долларов долга за кофемашину!
Особой гордостью этой баскетбольной цитадели мистера Балмера считаются торговые точки будущего — места, начисто лишённые продавцов, кассиров и прочих представителей рода человеческого. Как уверяли путеводители, система устроена с грацией фокусника: вы просто вплываете в зал, хватаете с полки бургер или банку чего-нибудь шипучего, а невидимый цифровой дух тем временем изящно облегчает ваш банковский счёт на соответствующую сумму.
Завидев впереди один из таких сияющих алтарей прогресса, я прикинул степень пересыхания собственного нёба и устремился к нему с прытью голодного гепарда. План был прост и благороден: извлечь из холодильника банку газировки и заодно протестировать, насколько бесшумно местные электронные мозги выудят деньги из моего кармана. Но увы! Не тут-то было!
На входе в этот гастрономический Эдем возвышался стальной турникет — сооружение столь же суровое и неприступное, как старший архивариус наутро после рождественского банкета. А прямо перед ним, словно пара породистых жеребцов на параде, гарцевали двое юношей в форменных жилетах. Едва уловив в моих глазах нездоровый блеск жажды, они мгновенно взяли меня в клещи и ухватили за рукав.
— Сэр! — прогремели они с таким энтузиазмом, будто я собирался не купить содовую, а запустить ракету на Марс. — Приготовьте ваш лик к сканированию! Смотрите прямо в этот стеклянный глазок!
Признаться, в этот миг я почувствовал себя так, словно мне внезапно сунули за шиворот кусок льда. Я человек старой закалки и решительно не привык предъявлять свой анфас ради стакана подкрашенного сиропа.
— Позвольте, джентльмены, — заблеял я, пытаясь высвободить локоть. — Мне всего лишь нужно промочить горло. Неужели для столь невинного предприятия я обязан проходить процедуру опознания, словно меня разыскивает Скотленд-Ярд за похищение фамильных подсвечников?
— В профиль не смотрите! — строго скомандовал левый страж порядка, ухватив меня за подбородок и разворачивая голову с решимостью заправского скульптора, который вот-вот отсечёт от глыбы мрамора всё лишнее.
— И ради всего святого, сэр, сотрите с лица эту идиотскую ухмылку! — взмолился правый, глядя на экран с таким ужасом, словно я занёс топор над главным сервером арены. — Машина принимает ваши носогубные складки за купон на бесплатный попкорн!

Кое-как выдержав этот изнурительный кастинг на звание благонадёжного члена общества и придав физиономии выражение скорбного достоинства, я пошатываясь ввалился внутрь. Схватив с ледяной полки вожделенную жестянку, я уже готов был вострубить в фанфары собственного триумфа, но, как выяснилось, судьба приберегла для меня второй акт этого научно-технического светопреставления.
На противоположном конце павильона меня поджидал ещё один стальной турникет, а при нём — свежая пара надсмотрщиков с орлиными взорами. Судя по боевой стойке, их миссия заключалась в том, чтобы не дать мне умереть от жажды на пороге свободы.
Оказалось, что просто выйти с банкой нельзя. Нужно снова доказать стальному истукану, что жестянка в моей руке и физиономия на моих плечах принадлежат одному и тому же несчастному индивиду.
Мы сверяли чеки. Мы замирали. Мы не дышали. Один из помогаев даже опустился на колено, словно собрался просить моей руки, лишь бы поймать правильный угол обзора. Второй удерживал меня за плечи, дабы я не рухнул в обморок от обезвоживания прямо к подножию этого цифрового чуда.
Когда заслонка наконец лязгнула и выпустила меня на волю, я осознал, что капитализм совершил невероятный скачок вперёд. Он потратил миллионы долларов, чтобы уволить одного несчастного продавца в фартуке и нанять четырёх дипломированных специалистов. Теперь эти светлые умы обучают публику правильно пучить глаза на железную тумбочку.
Искусственный интеллект, как его изволят именовать в калифорнийских гостиных, пока что требует чрезвычайно много живых нянек. Без взвода усатых кормилиц этот кибергений не способен сбыть человеку даже глоток шипучки.
Но главное испытание вечера меня поджидало на площадке. На арене вовсю резвились парни из «Лос-Анджелес Клипперс». И, видит Бог, на фоне их игры даже взбесившийся турникет казался образцом изящества и здравого смысла.

Если оценивать все вечернее шоу, то баскетбол в нём был самой унылой частью программы — примерно, как лекция в разгар карнавала. Мяч летел куда угодно — на трибуны, в оркестр мариачи, в ведро с начос какой-нибудь бабушки, — только не в корзину. А комбинации хозяев напоминали попытки слепого оленя выбраться из телефонной будки.
Тут мне невольно вспомнилась гордая речь мистера Балмера на открытии этого храма. Тогда хозяин арены трубил на весь свет, что разместил в местных ватерклозетах ровно 1160 кабинок — дабы ни один джентльмен не томился в очереди и не пропустил ни секунды вдохновляющей битвы.
О, сколь прозорлив оказался этот чуткий миллиардер! Вдохновляющих моментов на площадке наблюдалось примерно столько же, сколько ананасов в Гренландии. Зато эти белоснежные уединённые кабинеты обрели совершенно новый, поистине спасительный смысл. В них впору было прятаться от того баскетбольного кошмара, что устраивали на паркете хозяева, накрыв голову программой матча и тихо всхлипывая.
Благо, места хватало на всех. При таком количестве фаянсовых убежищ каждый зритель мог с царским комфортом переждать очередную атаку родной команды в гордом, безутешном одиночестве.
***
Всю дорогу домой по ночному хайвею я старательно думал о баскетболе. Баскетбол как-то не думался. Думалось о вчерашнем утре, о шардоне, о ложе — и о том, что Ватерлоо в сравнении с моим просчётом было вполне приличной ничьей. В музее я искренне считал, что спасся. Теперь, оглядываясь на то, от чего я спасался и к чему прибежал, спасение выглядело сомнительным.
Я мысленно подвёл итоги двух последних дней. В активе: банка газировки, добытая после двух допросов с пристрастием. В пассиве: всё остальное. Идиотизм, господа, бывает разный, но идиотизм с убытком такого масштаба — это уже искусство.
Я вплыл в подъезд с осанкой разбитого фельдмаршала, чья армия только что позорно утонула в ближайшем болоте, и ткнул пальцем в кнопку вызова лифта. Тот несколько секунд подумал, потом заворчал и, наконец, открыл свои двери с мягким издевательским шелестом. Внутри стояла она.
Увы, никаких мешковатых балахонов и пучков на голове, джентльмены — судьба не делает таких дешевых подарков. Пастушка сменила утренний карнавальный минимализм на облегающее черное платье такой архитектурной точности, что мой оксфордский монокль мысленно треснул пополам. Она благоухала чем-то дорогим, цитрусовым и абсолютно смертоносным, а в ее карих глазах плясали те самые черти, которые обычно подбрасывают дрова в котел под придурковатыми плантаторами.
Отступать было некуда — позади оставался только ночной Голливудский бульвар. Стараясь сохранить на лице выражение гранитной невозмутимости, с каким британские аристократы обычно встречают известие о банкротстве, я шагнул в кабину. Двери сомкнулись.
Секунду мы молчали. Я смотрел на табло этажей, чувствуя, как уши предательски наливаются цветом спелого калифорнийского томата. В голове было пусто, как на трибунах в концовке матча.
— Ну надо же. — Голос дивы разрезал тишину кабины, словно скальпель хирургическую перчатку. Она окинула меня взглядом, в котором плескалось чистое, неразбавленное злорадство. — Неужели сам лорд Эбенезер? А я-то думала, ты спасаешь отечество. Оно, помнится, было в страшной опасности. Ну как прошло свидание с мистером Хербертом? Он оценил твое пальто?
Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Мой мозг, еще заторможенный после стадионного эха, лихорадочно закрутил шестеренками. Признать поражение означало навсегда похоронить репутацию Старого Света. Нужно было переходить в контрнаступление, причем с самой наглой, невозмутимой миной.
— Видишь ли, дорогая, — протянул я, придав голосу ту ленивую, бархатную усталость, с которой обычно рассуждают о неудачной охоте на лис. — Джентльмен моего круга никогда не бросает друзей в беде. Увы, мои худшие опасения подтвердились: Джастин был совершенно не в форме. Только мое личное присутствие на пятом ярусе спасло эту агонию от окончательной катастрофы.
Я многозначительно умолк, словно бывший премьер-министр, только что в одиночку удержавший Британскую империю от краха, но из скромности умолчавший о деталях.
Она тихо рассмеялась, сделав полшага в мою сторону, так что аромат ее парфюма окончательно выбил из моей головы остатки тактической географии.
— О, конечно, — мурлыкнула она с убийственной иронией. — Пятый ярус, дешевое пиво и семьдесят тысяч орущих мужчин. Куда уж мне с моим шардоне и пленэром тягаться с таким изысканным досугом. Скажи честно, Эбенезер, ты просто испугался, что не потянешь калифорнийские темпы? У вас в Оксфорде, я слышала, всё больше по части теории?
— В Оксфорде, милая леди, нас учат главному, — парировал я, чувствуя, как душа уходит в пятки от жгучего стыда, — искусству вовремя покинуть поле боя, чтобы вернуться с триумфом. Тогда утром, признаюсь, витала излишняя… суета. Недостойная столь утончённого полотна. Зато сейчас твой наряд бросает ещё более дерзкий вызов законам физики, чем те клетчатые лоскуты. Я полагаю, нам стоит возобновить нашу научную дискуссию. Тем более у меня припасён экземпляр, не требующий чеддера…
Цифра «7» над дверью предательски мигнула. Лифт звякнул с той же торжественной неизбежностью, с какой падает нож гильотины.
Пастушка шагнула на веранду, затем обернулась через плечо и подарила мне такую ослепительную, хищную улыбку, от которой у меня потемнело в глазах.
— Боюсь, плантатор, твой поезд ушел, — бросила она. — У меня через десять минут ужин с человеком, который не сбегает ради футбола. Но за попытку — твердая четверка с плюсом. Спокойной ночи, сэр Эбенезер. Береги селезенку!
Щелкнул электронный замок, и ее дверь закрылась, оставив меня наедине с равнодушными пальмами, сияющими вдали буквами HOLLYWOOD и горьким осознанием того, что партия закончилась, а я так и не понял, когда был мой ход.
Я зашел в свою квартиру. Заперев дверь, я немедленно отправился в душ.
В подобных обстоятельствах холодная вода — единственное проверенное средство, изобретенное человечеством для приведения в чувство распаленного воображения и ущемленного мужского самолюбия. Я выкрутил кран до упора в синюю зону и встал под ледяные струи, глядя в кафельную стену с трагическим выражением лица Гамлета, которому только что сообщили, что Йорик ушел ужинать с другим.
«Подумаешь, велика потеря! — внушал я себе, стуча зубами от калифорнийской прохлады. — Какие-то там восемнадцать сантиметров клетчатой ткани и черное платье! Да в Лондоне таких пастушек — по дюжине на каждом перекрестке!
Ужин у нее, видите ли, с человеком, который не сбегает ради футбола… Да этот ее кавалер наверняка какой-нибудь голливудский бухгалтер на электросамокате, который при слове "тачдаун" падает в обморок! И вообще, я приехал в Калифорнию ради высокой культуры, Рембрандта и духовного обогащения, а не ради сомнительных пленэров на седьмом этаже!»
Ледяная вода исправно делала свое дело: через пять минут мое тело напоминало свежемороженого лосося, зато разум, как мне показалось, обрел кристальную, звенящую ясность. Я выключил воду, накинул махровый халат — надо признать, весьма достойного покроя — и вышел в комнату. В студии царила тишина, нарушаемая лишь моим собственным трагическим вздохом.
И тут во мне проснулся тот самый мелкий, ядовитый бес противоречия, который веками толкал британских аристократов на самые безнадёжные авантюры — от атаки лёгкой кавалерии под Балаклавой до попыток обыграть шулера в Брайтоне.
«С какой стати мне выбрасывать белый флаг?! — вспыхнула в моей остуженной голове мысль наполеоновского масштаба. — Да, накануне я дал маху. Да, в лифте она нанесла мне чувствительный укол. Но ночь-то ещё не кончилась! Вдруг она сейчас сидит в гордом одиночестве и втайне кусает локти, проклиная себя за то, что так опрометчиво отшила благородного плантатора?»
Нужен был предлог. Тонкий, безупречный повод нанести визит вежливости, который выглядел бы как чистая случайность, но давал шанс на блестящий реванш.
Мой взгляд заметался по кухне в поисках чего-то жизненно необходимого. Соль? Слишком банально, попахивает дешёвой мелодрамой. Штопор? Намёк чересчур толстый, она сразу раскусит манёвр. Спички? В эпоху индукционных плит это выглядит как заявка на поджог здания.
И тут мой взор упал на пустую полку над раковиной. Озарение ударило меня с силой молнии. Пищевая сода!
Бикарбонат натрия, джентльмены! Субстанция абсолютно невинная, сугубо бытовая и начисто лишённая какого бы то ни было романтического подтекста. Ни одна леди в мире, даже самая подозрительная калифорнийская дива, не посмеет обвинить джентльмена в коварных замыслах, если он явился за щепоткой соды. Зачем она мне в одиннадцать часов вечера? Ну, мало ли! Быть может, стадионный бургер встал поперёк желудка, и мне срочно требуется погасить пожар дедовским методом. Железное алиби. Твёрдое, как британский фунт до отмены золотого стандарта.
Не дав здравому смыслу ни единого шанса вставить хотя бы слово, я поправил пояс махрового халата, пригладил влажные волосы, придал лицу выражение легкой, слегка страдальческой озабоченности и решительным шагом направился к ее двери.
Сердце колотилось где-то в районе кадыка, как у юного пажа перед покоями королевы Елизаветы. Я глубоко вздохнул, вспомнил все уроки оксфордской выдержки и нажал кнопку звонка.
За дверью послышались лёгкие шаги. Щёлкнул замок. Створка приоткрылась, но не настежь, а ровно настолько, чтобы явить миру прекрасное лицо хозяйки, оголённое плечо в чёрном шёлке и узкую полоску света. Обзор на остальную студию, включая то самое циклопическое ложе, оказался наглухо перекрыт.
И вот тут, джентльмены, мой стратегический гений упёрся в тупик. Я понятия не имел, на чьём поле мне предстоит играть!
Если она там одна, а весь пассаж про ужин с другим кавалером был лишь женским блефом, чтобы проучить беглого плантатора — пора выкатывать тяжёлую артиллерию британского обаяния. Но если в двух ярдах за дверью в полумраке развалился какой-нибудь голливудский амбал с бицепсами размером с мою голову и уже тянется за кочергой — любая двусмысленность грозила мне экстренной госпитализацией без страховки.
Пастушка медленно оглядела мои взъерошенные влажные волосы, спустилась взглядом на махровый халат, вернулась к лицу и приподняла идеальную бровь.
— Эбенезер?.. — в её голосе звенело такое космическое изумление, какое бывает разве что у астронома, увидевшего в телескоп танцующего на Луне барсука. — Ты… заблудился?
Мне нужно было тянуть время и прощупать периметр. Я вытянулся во фрунт, как гвардеец у Букингемского дворца, придал голосу предельно светский, но в то же время интимно-бархатный тон, который при необходимости можно было выдать как за легкий флирт, так и за предсмертный хрип:
— Прошу прощения за столь позднее вторжение, миледи. Видите ли... я оказался в поистине драматическом положении. Не одолжите ли вы благородному соседу пару ложек самой обыкновенной пищевой соды?
В узкой щели повисла звенящая тишина. Я изо всех сил напряг слух, пытаясь уловить в глубине комнаты хоть какой-нибудь посторонний звук — звон бокалов, мужской кашель, скрип того самого монументального ложа. Ничего. Только тихий шелест кондиционера и легкий шлейф ее цитрусового парфюма.
Она прищурилась, явно пытаясь разгадать мой замысел, и слегка наклонила голову:
— Пищевой соды? В одиннадцать вечера? В банном халате? Эбенезер, я, конечно, слышала про эксцентричность британской аристократии, но неужели у вас на ранчо принято печь оладьи перед сном?
«Она смеется! И не оглядывается назад! — лихорадочно застучало у меня в висках. — А вдруг это ловушка? Вдруг этот ее кавалер просто в душе или пошел открывать вино?!»
Приходилось маневрировать на узком пятачке дипломатии, оставляя открытым путь к отступлению:
— О, если бы речь шла об оладьях, дорогая леди, я бы непременно пригласил вас разделить со мной эту скромную трапезу! — я сделал микроскопический шаг вперед, заглядывая ей прямо в глаза, но благоразумно держа руки на поясе халата. — Увы, причина куда прозаичнее. Калифорнийский стадионный фастфуд оказался коварнее испанской инквизиции. Мой бедный европейский желудок поднял настоящий бунт, и только щепотка бикарбоната натрия способна спасти ситуацию... Если ваш гость не возражает, я подожду снаружи…
Слово «гость» было заброшено в щель двери как разведывательный дрон. Я затаил дыхание.
Пастушка на секунду замерла. В глубине её карих глаз вспыхнул и тут же погас какой-то хитрый огонёк. Она не обернулась. Ни один мускул на её лице не дрогнул, не выдав ни малейшего намёка на то, пуста ли комната за её спиной или там в засаде сидит целый взвод морских пехотинцев.
— Стой тут, — произнесла она с той восхитительной, непроницаемой полуулыбкой, которой позавидовала бы сама Мона Лиза, — Я сейчас.
Дверь мягко прикрылась, оставив меня в полном, оглушительном неведении. Я торчал на пороге в махровом халате, сгорая от любопытства, и гадал: одна она там или нет? Была ли эта игра в «занятую леди» гениальным спектаклем одного актёра, или за стеной прямо сейчас кто-то беззвучно давится от смеха, разглядывая британского чудака в глазок?
Через полминуты замок снова щёлкнул. Створка приоткрылась ровно на те же пятнадцать сантиметров. В щели появилась изящная ручка, сжимающая мятую оранжевую пачку Arm & Hammer — ту самую, с нарисованным накачанным бицепсом и молотом. В эту секунду логотип выглядел как откровенно издевательский портрет её таинственного спутника.
— Держи, сэр Эбенезер, — мурлыкнула она, вкладывая коробку мне в ладонь и на долю секунды задержав пальцы на моей ладони. — За счёт заведения. Сладких снов, плантатор. И больше не ходи на стадион.
Дверь закрылась окончательно. Щёлкнул засов.
Я замер посреди ночной веранды в махровом халате, уставившись на оранжевую пачку. И тут — видимо, от переизбытка хвалёной оксфордской сообразительности — я зачем-то сунул в неё палец и лизнул белый порошок. Сода оказалась отвратительно горькой, точь-в-точь как послевкусие этого нелепого вечера.
В голове тут же промелькнула предательская, звенящая мысль: «Зачем ты вообще сюда припёрся, идиот?»
Совесть уже занесла было руку для звонкой пощёчины, но я решительно перехватил её за запястье. Нет уж, дудки! Я явился сюда с благородной исследовательской миссией — проверить Голливуд на прочность! Нам ведь годами внушали с экранов, что в этом городе законы логики летят к чертям, и любой сюжет обязан завершиться красиво, вопреки здравому смыслу.

Оказалось, джентльмены, что всё это — чистой воды враки. Голливуд жил по суровым правилам самой обычной жизни, от которой нужно брать всё ровно в ту секунду, когда тебе это протягивают на серебряном блюдечке. А догнать на лошади давно ушедший поезд способен только Клинт Иствуд — да и то исключительно при поддержке монтажёров, каскадёров и великой магии здешнего синематографа.
